Когда молодой гаучо становится юношей, его заставляют объезжать дикого жеребенка. Сев на коня, с коротенькой палкой в руках, юноша может расстаться с ним не раньше, чем совершенно покорит его своей воле. Если брыкание и бешеные скачки дикого коня сколько-нибудь пугают его, то брошенное его инструктором лассо тотчас же безжалостно обовьется вокруг его корпуса, и он будет считаться опозоренным.
Выдержав эти испытания с честью, юноша уже принимается как равноправный в компанию гаучо. Это, так сказать, его «аттестат зрелости». Воспитание и образование его считаются законченными, и в дальнейшем ему остается только соревнование с другими сверстниками. Всю свою жизнь он проводит в седле, то есть на коне. Он не знает других более благородных задач в своей жизни, как только носиться сломя голову по равнинам пампы, объезжать диких лошадей и загонять в стойла быков или вызывать на бой своих врагов, выказывая перед ними свою неустрашимость.
Он, как говорил Виктор Гюго об одном из своих героев, «сражается только на коне; конь и он — это одно нераздельное целое; он живет на коне: торгует, продает и покупает, сидя на коне, ест и пьет на коне, спит и грезит на коне».
— Вот хорошая жизнь-то! — воскликнул Фрике. — Только море может с этим сравниться!
— Браво, мой друг Фрике! Меня радует, что вы такой энтузиаст, а еще про нас, парижан, говорят, что мы скептики! Нет, ваши слова трогают меня до глубины души… Но на чем я остановился?! Ах да, я сказал, что все усилия гаучо направлены к тому, чтобы превзойти товарищей в ловкости, силе и смелости. Когда он преследует со своим лассо дикого быка, то непременно должен загнать его в корраль, иначе будет считать себя посрамленным. В случае, если бык порвет свои путы и вырвется на свободу, гаучо, его непримиримый жестокий хозяин, нагонит, схватит его за хвост и до тех пор будет крутить, пока животное не упадет на спину.
Беспрестанная практика в этих упражнениях вырабатывает в гаучо ту удивительную силу, терпение или, вернее, настойчивость и энергию, которыми они вообще славятся.
К несчастью, это постоянное общение с дикими животными, которых им приходится укрощать, не способствует смягчению их нравов. Напротив, он становится непростительно грубым и жестоким. Так как ему никто никогда не внушал благородных и великодушных мыслей, то у него нет определенного представления о добре и зле, и он не знает никакого удержа в своих желаниях и страстях. Человеческую жизнь он ценит не более, чем жизнь домашнего животного. Что касается уважения к чужой собственности, то вы сами только что видели образец этого уважения.
— Да… образец! — невнятно пробормотал Фрике голосом человека, которого одолевает сон.
— A-а… вы засыпаете!
Звучный храп был ответом.
— И прекрасно, я сейчас последую вашему примеру! — заявил Буало и закрыл глаза.
ГЛАВА VIII
Воспоминание об отсутствующих. — По Южной Америке. — Обилие комаров. — Стреляющий чертополох. — Тревога, враги близко! — Стрелки. — Фрике становится генералом. — Страшная паника. — Будут ли они повешены, расстреляны, утоплены или съедены живьем? — Среди стаи караибов. — Ужасная пытка. — Электрические феномены. — Трудный переход. — Верхом на трупах. — Мальчуган превращается в простого пехотинца. — Нет больше табака!
Четыре дня прошло с тех пор, как мы оставили обоих французов спящими в гамаках на вершине небольшой возвышенности среди пампы.
Друзья скакали без устали, но вопреки расчетам Буало и несмотря на быстроту коней, оставили за собой за это время сравнительно небольшое расстояние: они находились теперь всего в ста восьмидесяти километрах от того места, где так жестоко проучили гаучо из саладеро. И этому есть причины: они следовали в направлении, которое приходилось им постоянно изменять, а отсутствие точных инструментов мешало установить, на какое расстояние они удалились, считая по прежней линии.
Французы намеревались добраться как можно более коротким путем до Сантьяго. Это была заветная мечта Фрике. Поэтому Буало отказался от первоначальной мысли направиться в Санта-де-Барья.
— Видите ли, — говорил весьма убедительно мальчуган, — я почти уверен, что в Сантьяго мы встретим месье Андре и доктора… Я видел и узнал их тогда, будучи на рее невольничьего корабля, когда крикнул им: «Сантьяго!», и уверен, что они слышали меня. А потому, несомненно, они направились в этот город, поняв, что я назначал им место свидания, и будут ждать меня там… У меня была такая мысль: разыскав их, мы все вчетвером двинемся в путь на розыски Мажесте, и, если бы нам пришлось для этого спуститься в ад или взобраться на луну, я все-таки готов поклясться, что мы достигли бы своей цели.
— О да! Вчетвером! — с неподражаемой уверенностью в себе соглашался Буало, никогда ни в чем не сомневавшийся. — Вчетвером, конечно, добьемся, чего хотим… Но, черт побери!..
— А что такое?
— А то, что ведь существует три города Сантьяго… Сантьяго на Кубе, где идет и теперь еще торг неграми, затем Сантьяго, столица Чили, и, наконец, Сантьяго-дель-Эстро в Аргентинской республике.
— И эти города расположены очень далеко друг от друга? — спросил Фрике.
— Два последних не особенно далеко, но Сантьяго на Кубе находится на Антильских островах; это черт знает где!
— Ну так отправимся прежде всего в Сантьяго, столицу Чили; не может быть, чтобы их там не было… Но если мы все-таки не найдем их там, то отправимся на Кубу… Не так ли?
— Как хотите! — соглашался Буало, чрезвычайно покладистый в тех случаях, когда дело шло об оказании кому-нибудь помощи или о каком-либо добром деле.
И вот после многих отклонений в ту или другую сторону приятели свернули на восток, оставив справа Кокговейру, и достигли берегов Ибикюи, одного из притоков Уругвая, в восьмидесяти километрах от Ягуарая, начального пункта строящейся железнодорожной линии на Монтевидео.
Впервые после очень долгого времени жизнь Фрике не была переполнена неожиданными событиями и приключениями. Их путешествие по пампе тянулось так же спокойно и однообразно, как и сама пампа с ее бесконечными волнующимися под ветром травами и палящим солнцем, беспощадно сжигавшим все вокруг.
Путешественники жили охотой; отличное ружье Буало раза три-четыре в сутки давало о себе знать меткими выстрелами. Фрике, если не стал отменным стрелком, то, во всяком случае, был очень сносным кавалеристом. Они намеревались следовать по течению Ибикюи до его впадения в Уругвай и пересечь провинцию по Энтре-Риос (Междуречье), образующую что-то вроде полуострова между реками Уругвай и Парана.
