Затем они рассчитывали спуститься по Паране до одноименного города, добраться до Росарио, по железной дороге достичь Кордильер и прибыть прямо в Сантьяго, ее конечный пункт.
Таким являлся план, выработанный Буало. Этой части кругосветного путешествия, предпринятого парижским гаменом, было суждено совершиться довольно прозаично, но зато быстро.
Но постоянные препятствия, везде и во всем преследовавшие бедного Фрике, и на этот раз решили иначе, и целый ряд фантастических приключений и злоключений должен был изменить весь этот так хорошо задуманный план.
О саладеритах не было слышно ни слуху ни духу; и это до известной степени тревожило Буало. Он слишком хорошо знал мстительный нрав южноамериканских метисов, чтобы быть уверенным, что они так легко откажутся от своей мести, и потому принимал все меры предосторожности на случай возможного ночного нападения гаучо, которые могли вдруг появиться как из-под земли.
В ожидании предполагаемого нападения он спутал ноги своих коней, чтобы они не могли далеко отойти от бивуака, соорудил из поклажи что-то вроде редута и раскинул свой лагерь спиной к реке.
Это было весьма разумно. И мы сейчас увидим на практике, что небесполезно изучать, хотя бы даже и в кабинете, стратегию, прежде чем применить эту науку на деле.
Фрике ворочался с боку на бок. Вспомнив с грустью о своих отсутствующих друзьях — докторе, его приемном отце, об Андре, его старшем и горячо любимом брате, и о Мажесте, его чернокожем малыше-братишке, он тщетно старался заснуть. Он вертелся, переворачивался, ругался и ворчал, но ничто не помогало — сон не шел к нему. И немудрено: целые полчища комаров и мошек одолевали его, жалили, кусали, пили его кровь.
Напрасно он расчесывал кожу до крови, — ненасытные насекомые, решив утолить свой аппетит, не оставляли его в покое ни на одну секунду и впивались своими жалами глубоко в тело маленького парижанина.
Буало курил сигареты с невозмутимостью сфинкса. Не то чтобы его кожа больше освоилась с жалами этих ужасных насекомых или была толще, чем у мальчугана, но он хорошо знал, что всякая попытка отогнать их от себя будет совершенно бесполезна.
— Месье Буало!
— Что?
— Они меня буквально раздирают на части, места живого на теле не остается из-за этих проклятых зверюг!
— Что же я могу поделать?
— О, черт! Да у меня больше трехсот тысяч тараканов в моей рубашке!
— Так отправьте ее к вашей прачке и не мешайте мне спать!
— Ах, громы небесные! Если бы у меня была хоть шепотка персидского порошка или если бы их можно было угостить французским боксом, этих мерзавцев!
— Да полно вам сердиться! — унимал его Буало.
— Неужели же они не кусают вас?
— Еще как! Это вы увидите завтра, когда меня всего раздует, как пузырь; но раз ничего сделать нельзя, то не стоит и бесноваться!
— Клопы этакие! — выругался Фрике, вложив в это слово все свое презрение к настырным насекомым.
— Вы несправедливы, сын мой, — заметил Буало, — вы клевещете на клопов. Эти насекомые не имеют ничего общего с несносными обитателями постелей наших парижан и называются они «pullen» за необычайной длины и силы жала. Мы обязаны присутствием этих мелких вампиров соседству реки!
— Гм! У меня появилась мысль!
— Какая?
— А что, если бы я пошел и обвалялся в речном иле?! Мое тело покрылось бы тогда липким слоем, который, быть может, защитил бы меня от уколов этих мучителей.
— Нет, вы шутите!.. Разве вы не слышите этот плеск воды, как будто в реке купаются? Этот шум свидетельствует о том, что воды эти населены нежелательными обитателями и никому не рекомендуется кататься верхом на резвящихся в воде кайманах!
— Кайманы — ведь это название американских крокодилов?
— Совершенно верно!
— Но что же мне делать? Посоветуйте поскорее!
— Ждать полуночи!
— Полуночи? Да разве еще не полночь? Мне кажется, что эти насекомые уже двадцать четыре часа мучают меня… При чем тут полночь?
— Обыкновенно эти кровопийцы исчезают к полуночи как благоразумные посетители кабачков и ресторанов; набив свои желудки, они благонравно отправляются на покой, как только хозяин корчмы или ресторана начинает гасить огни.
— Слава богу! В таком случае мне удастся заснуть хоть со второй вахты!
— Сделайте милость! Желаю вам от всей души!.. Только не забудьте, что, когда «pullen» улетают, на их место прилетают их ближайшие родственники, и можно сказать, двоюродные братья, если хотите, «заракудос», укол которых не столь болезнен, но звуки, которые они издают, просто невыносимы. Впрочем, вы это сами вскоре испытаете. Крылатые виртуозы через несколько минут исполнят свою увертюру, а затем примутся истязать вас по-своему.
— A-а, если так, то я попробую выкурить их! — заявил Фрике.
— Как угодно, но что касается меня, то я решил с философским спокойствием дожидаться утра!
Между тем Фрике схватил нож своего товарища и принялся косить им росшие кругом в изобилии полевые чертополохи.
— Кой черт! Что вы там делаете? — спросил Буало.
— Срезаю эти чертополохи и хочу сделать из них костер!
— Да вы себе все руки раздерете!
— Ай, колется… Но все равно, я сдержу свое слово и скорее подожгу весь этот лес чертополохов, терний и колючек, чем сдамся тараканам.
И упрямый, как андалузский мул, видя, что уколы чертополоха еще болезненнее уколов насекомых, не обращая внимания на колючки, Фрике высек кремнем огонь, зажег трут и запалил пучок сухих трав.
Огонь сразу разгорелся и побежал, как будто по пороховой дорожке.
Вдруг раздался громкий хлопок, другой, третий, и началась настоящая пальба, точно беглый огонь, открытый стрелковой цепью, рассеянной по степи.
— Это еще что значит? — воскликнул Буало, вскочив с места.
— Да вот посмотрите, сделайте милость, что в них такое сидит! Этот проклятый чертополох начинен петардами! Словно это селитра!.. Вот комедия-то!..
Все поле чертополохов пылало, как сухая солома; пламя извивалось длинными языками, к немалому восторгу мальчугана, который вообразил, что этим способом он покончит с комарами.
Но, увы! Старания его были напрасны: насекомые принимались снова за свое дело и безжалостно продолжали жалить и кусать Фрике.
Однако пожар чертополохового поля, бесполезный в этом отношении, сослужил нашим друзьям большую службу в другом отношении и спас их от серьезной беды. В тот момент, когда, изнемогая от усталости, оба француза готовы были предаться сну, невдалеке послышался бешеный конский топот.
— Слышите, наши кони сорвались?..
