Разом осадив своего коня, он соскочил на землю с проворством опытного циркового вольтижера, встал на одно колено, крепко уперся в него локтем и, удобно присев на правую пятку, положил ружье на вытянутую ладонь руки, не торопясь прицелился в круп лошади гаучо и примерно оценил расстояние, увеличивавшееся с каждой секундой. «Шестьсот метров… восемьсот…» — рассчитывал он, продолжая держать ружье на взводе, затем медленно нажал курок. Грянул выстрел, и не успел еще рассеяться дым, как Буало был уже снова в седле и несся во весь опор к тому месту, где на земле лежала издыхающая лошадь, а гаучо успел вскочить на ноги, держа наготове свой большой нож.
— Ага, забавный паренек! Вы захотели заставить нас заплатить несколько дороговато за ваше гостеприимство, не правда ли? Но не все путешественники так глупы, как вы полагаете… Брось сейчас же этот нож! Разве я похож на человека, который позволит себя прирезать как барана?.. Я даже не хочу убивать; я хочу только обезоружить тебя. Нельзя ведь знать, что может случиться. Ну, живо, давай сюда нож и твою пищаль также, хотя она стреляет не лучше любой палки… А-а… ты не хочешь! Ну так мы посмотрим!
Петля обхватила его на скаку, болезненно сдавила ему руку, сорвала с седла и кинула на землю.
Вне себя от страха и злобы ранчеро накинулся с ножом на молодого человека, несмотря на то что у того было в руках ружье, разворотившее буквально весь зад лошади.
— А-а-а, так ты к тому еще и смельчак! Что же, это я люблю! — воскликнул Буало и с безрассудной храбростью галла отбросил в сторону свое ружье и, отступив на два шага, встретил гаучо с ножом в руке. — Так, значит, будем драться на ножах! Ладно, зря я хотел тебя пощадить! — говорил молодой человек, парируя бешеные выпады гаучо своей обмотанной свернутым пончо левой рукой.
Сын пампы наносил бешеные удары, ревел и скрежетал зубами, но это продолжалось недолго.
— Ну, довольно! — гневно крикнул наконец молодой француз, теряя терпение. — На, получи же, если ты уж непременно хочешь! — добавил он и, воспользовавшись моментом, когда нож гаучо запутался в тяжелых складках толстой ткани пончо, он ударил его прямо в лицо своим крепким кулаком, сила которого удваивалась еще ручкой ножа, которую он держал зажатой в кулак.
Гаучо слабо вскрикнул, покачнулся и упал навзничь.
— Ишь ты, какой ловкий удар! Славно! — воскликнул за спиной Буало чей-то веселый голос.
— Не правда ли? — обернувшись, Буало сразу узнал голос маленького товарища, только что появившегося на месте происшествия с подбитым глазом. — В сущности, это все, чего я хотел; теперь лишим его возможности вредить нам и отпустим с миром: все же он оказал нам гостеприимство.
— Да, да, месье Буало, это очень благородно, что вы решили так поступить! К чему убивать человека без надобности? Он, очевидно, был плохо воспитан и потому, может быть, не знает даже, что поступил с нами как отъявленный мерзавец, а ваше великодушное прощение, быть может, послужит ему на пользу и заставит исправиться.
— Будем надеяться, — засмеялся Буало, — хотя, признаюсь, я мало склонен на это надеяться! Ну, подавай сюда нож! — приказал он гаучо. — Так, теперь ружье… Прекрасно! Я удовольствуюсь тем, что обломаю конец у твоего ножа и выкину кремень у ружья, а теперь можешь получить обратно то и другое!
— Это для того, чтобы ты мог купить себе другую лошадь вместо той, которую я застрелил. А затем советую тебе запомнить раз и навсегда, что грабеж — дело подлое и что жизнь человеческая неприкосновенна и священна… Я был твоим гостем и не забуду твоего гостеприимства, а потому дарю тебе жизнь, хотя и мог бы отнять ее у тебя…
Затем, пошарив в кармане, он достал оттуда горсть золотых монет и бросил их гаучо.
— Благодарю тебя за хлеб, соль и прощай!
Удивленный и недоумевающий гаучо смотрел попеременно то на одного, то на другого француза: их великодушие и щедрость поражали его. Злобный огонь в его взгляде мало-помалу погас. Наконец он низко склонил голову, и по его загорелой щеке медленно скатилась скупая слеза.
Гаучо слабо вскрикнул, покачнулся и упал навзничь.
Он пошел медленно, как бы нехотя, не оглядываясь назад, и вскоре скрылся за рощицей масличных деревьев. Буало и Фрике вскочили на лошадей и в сопровождении остальных вьючных животных продолжили свой путь на северо-восток.
— Кстати, милейший Фрике, каким образом вы вылезли из-под лошади?
— Очень просто! Я выкарабкался из-под своего бедного коня, приподнял его, расседлал, взял другую лошадь и прискакал сюда как раз в тот момент, когда вы упражнялись в боксе!
— А что с вашим глазом? Как это с вами случилось?
— При падении вместе с лошадью я наткнулся на луку седла! Да это пройдет! Но вот что, скажите мне, чем вы зарядили свое ружье, что оно так разнесло круп этой бедной лошади, в которую вы стреляли с очень большого расстояния, насколько я себе представляю.
— Пулей, мой друг, простой разрывной пулей, изобретенной моим приятелем Пертюизе!
— Но ведь ваше ружье не заряжается пулями!
— У меня два ствола: один — гладкий, другой — нарезной. Как видите, изобретения господ Гринера и Пертюизе весьма полезны для путешественников в некоторых случаях жизни.
Солнце окончило свой дневной путь, и этот день, богатый всякого рода приключениями, подходил к концу. Оба путника, которых так странно столкнула судьба, несмотря на всю свою энергию и неутомимость, все-таки начинали ощущать потребность в отдыхе.
Проскакав некоторое время галопом, они достигли небольшой возвышенности, с которой перед ними открылся вид на необозримую равнину. Ночь близилась. Ярко-красный диск солнца, казалось, касался своим нижним краем зеленого вала высоких трав, колыхавшихся от порывов ветра, как морские волны во время прилива.
Теперь пампа действительно походила на безбрежный зеленый океан, где там и сям всплывают морские водоросли. Мало-помалу над равниной стал подниматься легкий прозрачный туман, среди которого небольшие группы деревьев представлялись как бы парусными судами с высокими мачтами.
Оба парижанина были в восторге от этой ни с чем не сравнимой картины солнечного заката в пампасах. Однако это восхищение не помешало им принять все необходимые меры предосторожности, всегда нелишние в этой благословенной стране и тем более важные в данный момент, когда можно было предположить, что гаучо, то есть пеоны саладеро, где-нибудь поблизости. Окинув быстрым, но внимательным взглядом окружающую их местность, наши путешественники убедились, что кругом тихо и спокойно; лучше было бы сказать — безлюдно, так как ничто вокруг не обнаруживало присутствия человека, но зато воздух постепенно наполнялся смутными звуками просыпающейся ночной жизни, звуками, в своей совокупности весьма сходными с отдаленным рокотом волн.
