В 1962 году Носенко провел несколько встреч с американскими разведчиками, во время которых передал сведения о разведывательных и контрразведывательных операциях органов госбезопасности, что привело к их провалу и аресту иностранных агентов, сообщил о наличии и расположении техники подслушивания в американском посольстве в Москве, о многих аспектах оперативной деятельности контрразведывательных подразделений, информировал, что в Москве выявлен и находится под контролем тайник, используемый посольской резидентурой ЦРУ для связи с кем-то из своих агентов (речь шла о канале связи с Пеньковским).
Ценность полученной информации для американской стороны была столь велика, что два разведчика, работавшие с Носенко, вылетели в Вашингтон на разных самолетах, чтобы гарантировать ее доставку на случай непредвиденных обстоятельств. Один вез магнитофонные пленки бесед с ним, а другой — собственноручные записи.
Носенко дал согласие на продолжение сотрудничества с американской разведкой, оговорив два условия. С ним не должна поддерживаться связь в Советском Союзе, и он не собирается переходить на Запад, поскольку не намерен оставлять семью. Дальнейшие контакты будут устанавливаться при его будущих выездах за рубеж. С этой целью были оговорены условия постоянной связи и ему был передан почтовый адрес в Нью-Йорке, куда он должен был направить письмо, открытку или телеграмму условного содержания, как только в очередной раз окажется за границей.
Американские разведчики Бэгли и Кисельватер, работавшие с Носенко в Женеве в 1962 году, не сомневались в «добропорядочности» своего визави и в достоверности его информации. Высоко оценивались его сведения и в штаб-квартире в Лэнгли, в Советском отделе Управления по планированию. Таким образом, по терминологии ЦРУ, оно получило defector in place, дословно «перебежчика на месте», то есть «служащий объект разведывательного интереса», например вооруженных сил, правительства, разведки, — который или которая выражают верность другому государству, обычно враждебному по отношению к его собственному, но остаются на своем посту, превращаясь в «агента проникновения». А КГБ почти два года имел в своих рядах довольно высокопоставленного скрытого предателя.
Но не все в штаб-квартире ЦРУ, знавшие о новом «доброжелателе», испытывали эйфорию по поводу его появления. В первую очередь это был легендарный охотник за «кротами» — Джеймс Энглтон, начальник внешней контрразведки ЦРУ.
Когда один из встречавшихся с Носенко в Женеве разведчиков, Бэгли, в прямом и переносном смысле на крыльях вернулся в США, он с жаром рассказал Энглтону (кстати, заядлому рыболову), какая им попалась крупная рыба, и с восторгом информировал о беседах и полученных сведениях.
Последний по-отечески покровительственно выслушал его, а затем ознакомил с материалами другого перебежчика — Анатолия Голицына, дезертировавшего из КГБ за полгода до Носенко.
Выступая уже в конце 1970-х годов в Комиссии Конгресса по расследованию убийства президента Кеннеди, Питер Бэгли заявил: «Сначала Носенко показался мне искренним… После ознакомления с материалами (Голицына. — О.Н.), чьи сообщения я не видел до возвращения в штаб-квартиру после встреч в 1962 году с Носенко, он выглядел довольно странно…».
Так под впечатлением от прочитанного и влияния Энглтона этот оперработник стал на всю жизнь убежденным сторонником только одной точки зрения: Носенко — подстава КГБ.
Могу себе представить, какое нетерпение испытывали два специалиста по «советским делам», летевшие в Женеву на встречу с «перебежчиком на месте», работником штаб-квартиры КГБ. Разведчик накануне приближающейся встречи с ценным источником впадает в состояние, которое я назвал бы синдромом информационной жажды. Все другие заботы отходят на второй план, мысли сосредоточены на том, как при лимите времени получить максимум новых сведений, быстро оценить их важность и оперативно подготовить к передаче в Центр, четко поставить перед агентом новые задания и оказать на него воспитательное воздействие.
Не знаю, что испытали Бэгли и Кисельватер, услышав на первой встрече в январе 1964 года от «перебежчика на месте» из КГБ, что он лично вел дело Ли Харви Освальда в период его пребывания в Советском Союзе. От такой информации в тот момент вообще можно было впасть в шок: к тому времени прошло немногим более полутора лет с тех пор, как Л. X. Освальд вернулся в США из СССР, где прожил почти два с половиной года и женился на советской гражданке, всего четыре месяца — как посетил советское и кубинское посольства в Мехико, и два месяца — как был арестован в качестве предполагаемого убийцы президента и через день застрелен Джеком Руби. Уже два месяца работала назначенная новым президентом Комиссия по расследованию убийства президента Кеннеди. В воздухе еще витали предположения о возможной причастности КГБ к покушению на американского президента.
Как осведомленное лицо, Носенко далее твердо заявил, что КГБ никакого разведывательного интереса к Освальду не проявлял, и упорно настаивал на полной непричастности КГБ к событиям в Далласе. В силу своего служебного положения и неофициальных приятельских контактов в чекистской среде Носенко действительно был весьма осведомленным человеком. Входе опросов в Женеве он представил много другой очень ценной для противника оперативной информации. Например, дал наводку на американского военнослужащего в Париже, который передавал нашей разведке ценнейшую натовскую информацию стратегического характера, что позволило Советскому правительству быть в курсе военных сценариев и мобилизационных планов НАТО в Европе и на других его флангах. Позднее этот источник был вычислен, арестован ФБР вместе со своим подысточником и оба были осуждены на 25 лет тюремного заключения. От Носенко ЦРУ получило подробную информацию об обстоятельствах провала Пеньковского, что было важно для учета в будущем при организации работы с агентурой в Советском Союзе.
Помимо передачи сведений о конкретных операциях Носенко, работая с представителями ЦРУ на конспиративной квартире в Женеве, помог составить подробную организационную схему КГБ и назвал всех сотрудников, кого только мог вспомнить. Казалось, информационный родник, бьющий из уст «перебежчика на месте», неплохо утолял жажду уже троих работавших с ним американских разведчиков.
Но уже в первых беседах Носенко дал понять, что вынашивает идею остаться на Западе.
4 февраля он заявил, что из Центра пришла телеграмма, в которой ему предложено возвратиться в Москву. Это может, по его словам, означать, что КГБ подозревает что-то, поэтому он боится возвращаться, так как его могут арестовать, пытать и затем расстрелять. Носенко выразил надежду на защиту со стороны ЦРУ и просил организовать ему побег не позднее текущего дня. Позднее он признал, что легенду с телеграммой выдумал для оказания нажима на ЦРУ. Несмотря на уже существовавшие в штаб-квартире ЦРУ сомнения в отношении искренности Носенко, оттуда, учитывая его осведомленность о деле Освальда, пришло немедленное согласие на предложение женевской резидентуры о его переправке в Соединенные Штаты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
