— Я люблю моего козлика, — прошептала малышка.
На следующее утро я проснулся ни свет ни заря, разбуженный шумом в трущобах. Хамза постучал в дверь и попросил, чтобы я немедля вышел. Я натянул на себя одежду и вышел на главную дорогу. Бульдозер вернулся. Рядом с ним стоял мужчина в очках в проволочной оправе. В руке чиновник держал блокнот. Его окружала разъяренная толпа. Мужчина подавал сигналы бульдозеристу, чтобы тот начинал сносить лачуги.
Ситуация выходила из-под контроля. Наш дом был полон экзорцистов, а бидонвиль был на грани бунта. И, как назло, откуда ни возьмись появились фанатики со своей палаткой. Они подошли к побеленной мечети и оттолкнули морщинистого имама от ее дверей. Это была попытка coup d'état.[13] Волна гнева нарастала в толпе по мере того, как жители трущоб начинали понимать, что происходит вокруг. Люди вбежали в мечеть, выгнали молодого бородача и привели туда старого имама. Бульдозерист воспользовался толчеей и запустил двигатель.
Хамза похлопал меня по плечу и закричал:
— Быстрее, скажите чиновнику, чтобы не трогали наши дома! Он вас послушает.
— Думаю, что не послушает.
— Пожалуйста, мсье Тахир.
Чиновник удивился, когда я подошел к нему и объяснил, что живу в центре трущоб.
— Вы не можете сносить эти дома, — сказал я ему.
— Мы обязаны, — ответил он, постукивая ручкой по блокноту.
— Если вы будете делать это, то вызовете гнев многих людей. Они что-нибудь сотворят. Они даже могут побить вас.
Раздосадованное выражение исчезло с чиновничьего лица. Он казался теперь хорошим честным человеком, только неопытным.
— Ситуация взрывоопасная, — продолжал я.
— Вы так считаете?
Я показал на толпу. Она загудела так, словно только и ждала этого вопроса. Чиновник убрал блокнот в свою сумку и махнул бульдозеристу, чтобы тот уезжал.
Экзорцисты проспали все утро до обеда. Проснувшись, они потребовали у кухарки еды и послали сторожей за сигаретами, а затем попросили Камаля принести им бутылку водки. Мне было трудно в это поверить, но все их просьбы беспрекословно выполнялись.
На закате я отправился к «сутенеру», который почти весь день просидел без дела, и приказал ему немедленно приступить к изгнанию джиннов.
— С этим нельзя спешить, — сказал он.
Я достал купюру в сто дирхамов и пошелестел ею в руке, как сухим листом. Увидев деньги, он хлопнул в ладоши. Экзорцисты вскочили на ноги. «Сутенер» прокричал несколько слов по-арабски.
И изгнание джиннов началось.
«Сутенер» надел свою чалму с позолотой и приказал Хамзе открыть все двери и окна в доме как можно шире. Хамза позвал Османа и передал распоряжение ему. Осман же, в свою очередь, перепоручил все Медведю. А тот отдал распоряжение садовнику. Будучи в самом конце цепочки, садовник оказался лишенным выбора. Он ушел, а сторожа встали рядом с экзорцистами.
— Сейчас начнется, — тихо сказал Осман.
Но еще до начала процесса изгнания члены братства Иссавы надели на себя белые хлопчатобумажные джеллабы и медленно пошли по дому. Они разбились на группы по три-четыре человека и шли на цыпочках, ненадолго останавливаясь в каждом углу, прежде чем по диагонали отправиться в другой.
— Что они делают?
— Они ищут сердце дома, — сказал Камаль.
— А ты откуда знаешь?
Камаль посмотрел в сторону.
— Это всем известно.
Для обнаружения сердца Дар Калифа потребовалось более часа. Я предполагал, что оно находится где-то в садовом дворике, недалеко от комнаты, которую сторожа всегда держали закрытой на замок. Но я ошибся. Экзорцисты единогласно сошлись на том, что сердце Дар Калифа было в центре другого двора, того, что находился за кухней.
«Сутенер» покопался у себя в мешке и выудил оттуда пригоршню дешевых сальных свечей. Он вручил их самому старшему по возрасту экзорцисту, выглядевшему так, будто он вот-вот свалится замертво. Тот поцеловал их, прежде чем передать своим братьям. Свечи зажгли и поставили по углам двора. Их длинные фитили освещали темноту. В центр двора был принесен и положен рядом с дренажной скважиной грубый квадратный камень. Двор превратился в храм, а камень — в алтарь.
Один из экзорцистов пробормотал что-то остальным. Прошло несколько минут, и я услышал истерический крик Арианы, доносившийся с лужайки. Я помчался туда. Дочка сомкнула свои пальцы на шее козла, а двое из братства Иссавы пытались отобрать у нее животное.
— Ты должна отдать его этим дядям.
Ариана была вся в слезах.
— Куда они забирают моего козлика?
Это был действительно трудный момент, подобного бы никогда не случилось, останься мы в нашей лондонской квартире. Мы принимали участие в церемонии, с которой, наверное, хорошо были знакомы наши древние предки. Но как объяснить это маленькому ребенку? Но как это объяснить любому из нас? Совершенно невинное животное должно быть забито, чтобы задобрить невидимую силу, которой, может быть, не существует вовсе. Я попытался было объяснить все это Ариане. Я хотел объяснить ей, что жертвоприношение многое говорило о нас самих и о том, что, по нашему разумению, мы должны были делать, чтобы верить. Но я не смог объяснить ей этого.
— Куда они уводят моего козлика? — спросила девочка снова.
Я вытер ей слезы.
— Туда, где ему будет лучше.
Во дворе в кастрюле подогревалось молоко. Один из экзорцистов помешивал его. Глаза его были закрыты так, словно он был в трансе. Он нараспев произносил какие-то заклинания. Упорно сопротивлявшегося козла втащили в дом за рога. Потребовалось трое экзорцистов, чтобы притащить бедное животное к самодельному алтарю. Несчастная жертва сначала громко блеяла, но потом страх победил, и она замолчала. Казалось, козел знал, что произойдет что-то значительное.
Ложку опустили в молоко и поднесли к моим губам. Я проглотил ее содержимое. Оно неприятно пахло табаком. Та же ложка была предложена всем остальным — экзорцистам, сторожам и садовнику, горничной, няне и кухарке. Затем наступила очередь моей жены и детей. Рашана не позволила Тимуру пить молоко из этой ложки.
— Он еще слишком мал. Вдруг заразится чем-нибудь.
Я открыл сыну рот и капнул туда несколько капель белой жидкости.
— Во время обряда некогда говорить о стерильности.
— Ты ведь и сам начинаешь верить во все это, — приглушенно сказала Рашана.
Я уже открыл рот, чтобы возразить, но что-то остановило меня. А ведь она права. Все это увлекало и засасывало меня. В обряде было что-то неудержимо притягательное, что-то, против чего нельзя было устоять. Обряды взывают к нашему примитивному сознанию. Не понимаю, что со мной случилось, но я не мог противиться происходившему. Я начал верить, что у этого ритуала действительно была цель и что я каким-то образом помогал ее достичь.
