Мой взгляд привлекла замечательная кедровая дверь, подпиравшая витрину. Он была украшена звездой Давида и надписями на иврите.
Владелец лавки заметил мой интерес к ней.
— Вы удивлены, не так ли? Удивлены тем, что видите здесь еврейскую дверь?
Я подтвердил, что так оно и есть.
Торговец распрямил спину.
— Возможно, между арабами и евреями не все так просто, но без евреев Марокко было бы гораздо беднее.
Я сказал ему, что слышал, якобы у короля есть не один советник-еврей, а также что я читал об истории евреев в этой стране.
— Мои предки евреи, — сказал тощий торговец. — Мы прибыли сюда из Андалусии семь веков назад и гордимся нашими традициями. Поколения за поколениями мы хранили нашу иудейскую веру, мирно уживаясь с арабами-мусульманами. Но двести лет назад султан Марокко наложил на еврейские семейства непосильные налоги. Другого выхода не было — пришлось принять ислам.
Прежде чем покинуть гостеприимное убежище магазина, мы купили там гадальную чашу, килим и маленькую серебряную шкатулку. Хозяин отодвинул засов, пожелал нам всего доброго и вручил мне свою визитную карточку. Я прочел его имя — Абдул-Рафик Коган.
В Касабланке меня ждала черно-белая открытка с верблюдами и женщинами Сахары во дворе примитивного караван-сарая. Открытка была от Памелы, той самой начитанной американки, которая жила на вилле моего деда на улице де-ля-Пляж в Танжере. Она писала:
Я путешествую по югу Марокко. Еда была великолепной везде, кроме Сиди Ифни. Нам подали очень подозрительный бифштекс. Бог знает, что это было за мясо. Оно оказалось несъедобно. От него отказалась даже моя кошка-компаньонка.
В конце мая я на три дня слетал в Лондон на премьеру своего фильма. Это была одна из тех скучных поездок, которые обычно заполнены вынужденными разговорами и одиночеством. Я постоянно скучал по детям, Рашане и Дому Калифа. Я повстречался со своим старым школьным приятелем, который все еще находился в плену традиций: словно зомби ежедневно ездил на работу и обратно домой и общался с псевдодрузьями. Мы посмеялись над английской жизнью, над ужасной сборной мебелью и над перегруженностью информацией. Мне показалось, что на него произвел впечатление мой переезд в Касабланку. Мы всегда тайно мечтали вместе вырваться на свободу, но его что-то удерживало. Когда я уходил, то пошутил, что мой приятель будет до конца дней своих привязан к бутербродам с курицей карри и унылой британской погоде.
— Это все, что доступно моему пониманию, — сказал он.
Ровно через час после моего возвращения в Дар Калифа раздался стук в ворота. Я сказал Рашане, что это, должно быть, Хичам пришел справиться, нет ли новых марок. Но это оказался не он, а его жена, Кадия. Белки ее глаз стали свекольного цвета. Похоже, что она много плакала. Я пригласил женщину войти, но она отказалась.
— Мой муж умер два дня назад. Его сердце перестало биться.
Я выразил ей свои глубочайшие соболезнования.
— Он сказал мне, что если с ним что-то случится, то я должна передать вам вот это.
И вдова старого филателиста протянула мне большую коробку.
Я отнес ее в свой кабинет, включил настольную лампу и заглянул внутрь. Там были сложены альбомы с марками. Хичам научил меня многому — это касалось не только Марокко, но и самой жизни. Я сидел и грустил о потере такого мудрого друга. Одновременно меня охватила радость оттого, что наши пути пересеклись и что я сумел так долго и прекрасно беседовать с ним в обмен на почтовые марки.
Спустя тридцать дней после изгнания джиннов Осман сказал, что он хочет мне кое-что показать. Я спросил его, что именно. Он попросил меня пока не задавать вопросов и следовать за ним. Осман повел меня к конюшням, туда, где сторожа украдкой распивали мятный чай. В Дар Калифа было четыре конюшни, расположенных буквой L. Одну занимали сторожа, другая была забита старыми лестницами и веревками, садовым инструментом, колючей проволокой и сломанными стульями.
Осман толкнул дверь в конюшне слева. Внутри было так много всего навалено, что дверь не поддавалась. Осман толкнул ее еще раз. И еще.
Вы видите, — спросил он.
Что?
Дверь. Старую дверь.
Я заглянул внутрь и увидел лишь наваленные кучей старые лестницы и стулья, столбы для забора и кастрюли. Я не видел никакой двери, о чем и сказал Осману. Появились остальные сторожа. Они возились там целый час, в результате чего им все-таки удалось вытащить дверь из конюшни. Они положили ее на лужайку.
Дверь была кедровой и по форме напоминала замочную скважину, лицевая сторона ее была украшена геометрическими фигурами.
— Она прекрасная и такая древняя, — сказал я. — Почему вы не говорили мне о ней раньше?
— Мы и сами не знали, что она там лежит, — ответил Медведь.
— Вы что, не знаете, что лежит у вас в конюшне?
— Конечно знаем! — воскликнул Хамза. — Но раньше ее там не было.
— Она была спрятана, — сказал Осман чуть слышно.
— Спрятана джиннами, — добавил Медведь.
Рашид, бывший телохранитель, отреставрировал дверь, и мы установили ее в нашей спальне. Я был в восторге. Мы совершенно бесплатно получили ценную вещь, это все равно что найти на дороге деньги. Хамза не упускал случая заметить, насколько хорошо жить в доме, недавно освободившемся от джиннов.
— Все стало видимым, все вещи, скрытые годами.
— Какие вещи ты имеешь в виду?
— Сокровища. В старых домах, подобных Дар Калифа, хранятся сокровища.
Я откровенно усомнился в его словах.
— Но старая дверь тому доказательством, — ответил он. — Ее там не было, а потом она вдруг появилась.
— Не думаешь ли ты, что сокровища могут материализоваться?
— Конечно могут, — уверенно сказал Хамза. — Нужно только сидеть и ждать.
Спустя несколько дней я пошел перед завтраком прогуляться к морю. Стояло ясное утро. Пляж был безлюден, если не считать человека, выгуливавшего своего арабского жеребца по кромке прибоя. Я снял обувь и зашел в воду, глядя в сторону горизонта. Помню, что подумал в этот момент: «До чего же странно, что мои босые ноги ходят по той же широте, на которой находится Атланта». Возвращаясь домой, я медленно прошел через бидонвиль, в котором творилась обычная утренняя суета. Точильщик громко кричал, предлагая свои услуги, зеленщик раскладывал свой товар, а женщины уже трудились по дому. Дети спешили в школу, находившуюся рядом с побеленной мечетью, где их ждала строгая учительница с гибким розовым шлангом. Я как раз собирался заглянуть в класс и поздороваться с ней, когда ко мне подошел имам. Я подумал, что он станет просить у меня денег. Но он сказал:
