— Похоже, наша докторша права, здесь без эпидемии не обошлось, — сделал вывод Качмарэк.
— Вот вам и причина, по которой люди ушли из таких чудных мест. Пора возвращаться, надо наших предупредить.
На обратном пути им попалась пасека. Среагировали они не сразу. Огромная пчела ужалила кубанца в колено, он вскрикнул от боли. Его подхватили под руки.
— Ты видел эту лошадь! — кричал Огонек. — Шмель!
— Я сам, — отстранился казак и, прихрамывая, поскакал следом за товарищами. Они неслись без оглядки, пока не обогнули церковь и не выскочили на площадь.
Чалый, Кострулев и Улдис бродили по пустым кабинетам сельсовета.
— Ни одной бумажки не оставили, — заметил латыш.
— А что ты значишь без бумажки? — усмехнулся Чалый. — Сначала документы, потом человек.
— Идите сюда, — позвал Кострулев.
На полу во второй комнате стоял мощный сейф, на стене висела карта.
— Карта вместо портрета вождя! — удивленно воскликнул Улдис. На его реплику не обратили внимания, все разглядывали
карту.
— Не в такую уж глушь нас с вами закинули, как нам казалось.
— Я в них ничего не понимаю, — помотал головой Кострулев.
— Тут даже масштаб не обозначен, — процедил сквозь зубы Чалый.
Улдис снял карту со стены и разложил ее на столе.
— Масштаб определить просто. По озеру. По моим прикидкам оно не шире трех километров. А теперь смотрите на эту линию. Знаете, что это? Железная дорога. Прямого пути до нее нет, кругом зеленая масса. Местные сами проложили путь к «железке» через тайгу. Следы от телег найти — это и будет дорога. Направление юго-восток. Фонари и компасы у нас есть. С оружием и пайкой в вещмешке можно добраться до станции. Вот она. Скорее всего, обычный полустанок. Называется Черная балка.
— И сколько до нее? — спросил Кострулев.
— Километров восемьдесят.
— Соблазнительно, — кивнул головой Кистень.
— Без документов? — усмехнулся Трюкач.
— К станции идти незачем, левее, где железка описывает дугу, поезда скорость снижают, можно вскочить на ходу в любой состав, идущий на запад.
— А дальше что? — спросил Чалый.
— Два года тому назад мы дернули из Оротухана. В ноябре. Всю зиму шли. Ворон жрали и вышли к маяку живыми. Пятьсот сорок верст. Дальше нас море не пустило, не то до Москвы дошагали бы. И о бумагах мы не думали, о жратве забыли, нам нужна была свобода. Любая, только не рабство.
— Мы не в лагере, Улдис. Нам дали шанс.
— Кому ты веришь, Родион? Тем, кто за тобой ходил с кнутом, пока ты горб гнул на рудниках?
— Они идут с нами в одной связке, и уж точно сдыхать не хотят. Теперь мы все равны.
— Бандершу пожалел. Я вижу, как она на тебя смотрит. Ей опора нужна, в тебе она ее и нашла, ты самый здоровый из нас.
— Когда до золота доберемся, там видно станет, кто кому опора, — вмешался в перепалку Кострулев, обходя сейф.
— Хочешь взглянуть на содержимое? — спросил Чалый.
— Я с детства болен любопытством, меня интересует все, что от меня прячут.
— Дверь лбом прошибать будешь… — не без иронии проговорил Латыш.
Кострулев оторвал от ящика стола бронзовую ручку. Изогнул ее, заточил о каменный подоконник, примерил, еще подогнул и просунул изогнутый штырь в замочную скважину. Приложив ухо к двери, он пошевелил самодельным орудием, и все услышали щелчок. Поворот ручки — дверь открылась. На нижней полке сейфа лежали пачки денег, на верхней — Конституция СССР, Устав партии, дореволюционное издание Библии и две тонкие папки, завязанные тесемочками. Ничего интересного.
— Теперь можно не сомневаться, здесь жило племя сумасшедших, — сделал вывод Кострулев.
— Черт, целое состояние! — помотал головой Блонскис.
— Им оно не понадобилось. Значит, сельчане ушли в тайгу, где деньги никому не нужны, — решил Чалый. — Могли бы двинуть к людям. Железка не так далеко.
— Значит, не те люди там живут, — предположил Кострулев.
— Или здесь жили не те, — добавил латыш.
Чалый достал одну папку, развязал тесемки и открыл ее. В ней лежал орден Ленина, орденская книжка, партийный билет и пустой конверт, адресованный в краевой отдел внутренних дел. Письма в конверте не было.
А тем временем Лиза со своими спутниками разгуливала по сельпо.
— Вот вам и фотоаппарат, Елизавета Степановна. ФЭД! Замечательная машина.
— Реквизируем.
— Тут и пленка есть, и химикаты.
— Забираем все. Вы ответственный за фото, Князь, будете вести фотодневник нашей экспедиции.
— Согласен.
— Оружие все забрали и патроны тоже, — завершив осмотр, сообщил Журавлев. — Но в подсобке шашки с динамитом. Целый ящик.
— Динамит нам не нужен. Пару хлопушек можно прихватить на всякий случай, но не больше.
— За магазином следил хороший хозяин, — продолжал следователь. — Все щели заделаны на совесть, крыс нет, даже крупа сохранилась. Много риса и консервированных ростков бамбука. Так что я не ошибся, скорее всего, здесь жили китайцы. Есть батареи к фонарям, они подходят к нашим, но старые.
— У нас новых хватает, — отмахнулась Лиза, разглядывая женские пуховые платки.
— Хозяином магазина тоже был китаец. В подсобке кухня, там пиалы, палочки, острые специи. Русские так не питаются.
— Это открытие нам ничего не дает, — сказал Князь, — китайцев в Сибири очень много. Да кого тут только не встретишь, даже арабы есть.
— А что вы скажете об этих клетках, Афанасий Антоныч? — спросил Журавлев у Пенжинского.
— Во всяком случае, они не для птиц, хотя прутья расположены на очень коротком расстоянии друг от друга. Птичьи подвешивают, а здесь нет крючков. И птицам не подстилают солому. Клетки большие, прямоугольные, с тяжелым дном.
— Но хорьками и тушканчиками здесь вряд ли торговали. Тогда чем, как вы полагаете, Матвей Макарыч?
— Я думаю, змеями. У китайцев змеи — деликатес. Особенно кобры и детеныши питонов. Сначала они пьют кровь змеи, это целый ритуал, потом готовят из мяса особую похлебку. Я пробовал это блюдо в Индии, мне не понравилось.
— Мы с вами пришли к одному выводу, но с разных сторон, Афанасий Антоныч.
— С какой же стороны подходили вы? — спросила Лиза.
— Обратите внимание на эти поясные ремни, они из змеиной кожи. Безотходное производство, у китайцев все идет в дело. В моем лагере сидел один китаец. Как-то он нашел медную гайку, надевавшуюся на палец, потом раздобыл кусок фетра и через месяц из гайки сделал перстень, без всяких инструментов — фетр ему заменил наждачный круг. Перстень он обменял на пайку у блатных. От золотого не отличить.
— Хорошо, граждане философы. Нам пора присоединиться к своим, в селе есть еще на что посмотреть.
Лизе нравилось слушать этих двоих. Их интонации, манера обращаться друг к другу напомнили молодость и совсем другое время. Но как двое зеков сумели сохранить нормальный язык, живя среди оголодавшей и озверевшей братии, привыкшей общаться междометиями?
