и потому тот постоянно кренился, а устроитель похорон твердил остальным, чтобы они поднимали его выше. Такое в памяти хранить не хочется, но Льюис все равно будет помнить, помнить затылок Эсти и профиль Кэмпбелла Резерфорда. Они оба будут приходить к нему в одном и том же повторяющемся сне: вокруг него с грохотом опускаются белые шлагбаумы, а он бежит, пытаясь заглянуть в лица Кэмпбелла и Эсти, но в какую бы сторону он ни метнулся, они оба отворачиваются от него. Все, что ему удается увидеть, это стриженый висок Кэмпбелла, голубую жилку у его правого уха и темный лоснящийся хвостик Эсти. Потом рот Льюиса наполнится водой из ручья и пылью, и он проснется – потный, в объятиях любимого мужчины.
Ронни
Настоящее время
Мы с мамой покинули Дертон до начала нового учебного года.
Когда переехали в Мельбурн, я пообещала себе, что больше не стану допытываться у мамы, кто мой отец. Она достаточно настрадалась. Нам обеим досталось.
Я жалела, что придется расстаться с Льюисом, но, если мама что-то решила, ее уже не переубедить. Позже я узнала, что он тоже не вернулся в нашу школу: с мамой и братом уехал куда-то на север. Если б мы остались, мне, наверное, пришлось бы сидеть с двойняшками Аддисонами или с кем-то еще, кто не стал бы возражать. Мама просто хотела увезти меня оттуда, где все это произошло. Смешно, если подумать, что сама-то она после своих приключений все же вернулась. По крайней мере, в Дертоне все знали, что случилось с моим лицом, и не спрашивали: «Это у тебя от рождения?» Никому из местных не приходилось недоумевать или перешептываться на мой счет. В Мельбурне же, где мы поселились у тети Кэт, на меня все оглядывались, пока шрам на лице не зарубцевался. Что в каком-то смысле переносить было даже труднее.
В тот день, когда мы уезжали, уложив все свои пожитки в грузовик, Фли куда-то исчез. После того как грузовик отъехал, мама сказала, что мы не можем больше ждать. «Я попрошу Софи его поискать», – пообещала она. Я в ответ лишь посмотрела на нее. Всю дорогу я плакала. Сильнее, чем на похоронах Эстер. Мама купила мне все мои любимые лакомства, но я не могла их есть.
* * *
После случившегося мама никогда не упоминала о дяде Питере и тете Шелли и не общалась с ними. Словно они были стерты с лица земли. Мои кузены переехали в Армидейл, к старшему брату тети Шелли, который взял на себя заботу о них до освобождения дяди Питера. После ареста Шелли мы вместе с моими тетушками навещали их несколько раз в год, но и только. Так что дядю я тоже потеряла. Я скучала по его кривой улыбке, по его волосатым рукам. Я знаю, почему мама порвала с ними всякую связь: из-за того, что он был причастен к торговле наркотиками.
* * *
В мой последний приезд к маме она дала мне несколько коробок с фотографиями. Я приходила в восторг, узнавая на своих детских фото черты, которые до сих пор были присущи мне, черты, доставшиеся от мамы, черты, вероятно унаследованные от отца. В этих коробках я нашла и несколько детских фотографий мамы, но на них она не одна, всегда с кем-то еще. Вот она стоит рядом с одним из ее рыжих братьев. Тот протягивает к объективу рыбу. Рот его как-то странно приоткрыт – то ли он пьян, то ли просто кривляется. Мама – худенькая, стройная, длинноногая; нос обгорел на солнце, стрижка в стиле семидесятых.
В тот мой визит она наконец-то сказала мне, кто мой отец – ну или кто был мой отец. Клинт Кеннард к тому времени умер. И мама решила, что теперь можно снять покров тайны.
– Это случилось не по любви, Ква-Ква, – сказала она.
– Ну хотя бы по согласию? – спросила я.
– Если ты в отключке и не можешь сказать «нет» это считается изнасилованием?
– Да, мама. Считается.
Она рассказала, что в ту пору употребляла наркотики. Мама, которая на моей памяти ни разу не выпила даже таблетки панадола, говорила мне, что сидела на героине.
– А Клинт знал? – спросила я.
– Нет, – ответила она. – Я солгала, когда вернулась в город. Сказала, что ты младше, чем на самом деле.
– А тетя Кэт знала?
Моим отцом был Клинт Кеннард.
– Только она одна и знала.
– Значит, поэтому у меня появилась ошибка в свидетельстве о рождении?
Когда мне исполнилось шестнадцать, я подала заявление на получение водительских прав и неожиданно для себя обнаружила, что, согласно свидетельству о рождении, я на два месяца старше. Мама объяснила, что это в загсе напутали. Давай просто с этого года будем отмечать твой день рождения раньше, ладно? Это куда проще, чем ввязываться в бюрократическую волокиту.
Она лгала мне с самого начала.
– Мне пришлось сказать, что ты младше, Ква-Ква. Иначе он догадался бы, что ты его дочь.
В общем, мама была права. Мой отец – ничтожество. Даже хуже.
– Он был частью тебя. Я не хотела, чтобы ты даже думала о нем. Но все, что касается тебя, касается и меня. Понимаешь, да? Ты в этом не виновата.
Сразу многое стало ясно.
Льюис – мой единокровный брат. Теперь понятно, почему меня тянуло к нему. Да, в общем-то, и я Льюису не была безразлична в каком-то смысле: он навещал меня в больнице. И Саймон тоже мой брат. Я подумываю о том, чтобы отыскать их, сообщить о нашем родстве. Может, так и сделаю. Время еще есть.
Трудно сказать, почему мама привезла меня в тот городок, когда я была маленькой. Наверное, просто не представляла, чтобы я росла где-то в другом месте. И детство у меня было замечательное, пока не погибла Эстер. Я это точно знаю.
Фотографии в коробке разложены в стопки не по датам, а по событиям. Вот я на водном карнавале; вот участвую в кроссе, сердито отворачиваясь от фотоаппарата. Есть фотографии, где я в больнице, хотя почти на всех я сплю или прячу забинтованную часть лица и головы за улыбающейся медсестрой. Самая толстая стопка – это где мы с Эстер вместе. На одном снимке мы бросаемся водяными бомбочками, на другом – поем в моей комнате: закрыв глаза, с самозабвением орем в «микрофоны», которыми нам служат расчески.
У меня теперь есть сын. Ему два года. Он растет без отца, то есть в нашей семье нас всего двое. Правда, я не намерена скрывать от сына, кто его
