Бесцветный голос произнес:
— Кабинет Захария Бидермана, у телефона мадам Сингер.
— Я хотела бы встретиться с Розой Бидерман.
После минутного и очень недовольного молчания голос ответил:
— Кто вы и по какому вопросу?
— Меня зовут Диана Фанон.
— Вы знакомы с мадам Бидерман?
— Нет.
— По какому вопросу?
— Мне надо рассказать ей одну важную вещь.
Ответ секретарши больше напоминал возмущенное рычание:
— Послушайте, мадам, важных рассказов разных женщин у нас тут и так хватает. Любовницы, случайные спутницы, бывшие подружки, изнасилованные, а также дамочки, которые и сами бы не прочь с ним переспать, только не успели, звонят как настеганные. Имейте совесть! Ваши рассказы совершенно не интересуют мадам Бидерман, и я не понимаю, как у вас духу хватает к ней с этим соваться! Надо же уважать человеческое горе, милочка.
— Вот я и уважаю. Я люблю Розу.
— Что? Вы только что мне сказали, что не знакомы с ней.
— Послушайте, я не собираюсь говорить с ней о Захарии Бидермане, мне нужно обсудить с ней совсем другой вопрос.
— Какой же?
Диана колебалась. Решится ли она произнести те слова, которых долгие годы избегала? И она обошлась хитрой уловкой:
— Скажите ей, что я хочу поговорить с ней о… Зузу.
— Зузу?
— Да, Зузу. Просто передайте ей это.
— Я не понимаю.
— Ничего, она поймет.
Диана продиктовала свой номер телефона и повесила трубку.
Сердце у нее билось с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит. У нее было ощущение, что она только что совершила самый рискованный и неприличный поступок за всю свою жизнь. Она не решалась никуда выйти и наматывала круги вокруг телефона, карауля ответный звонок.
К счастью для ее нервов, его не пришлось ждать долго. Через несколько минут мадам Сингер назначила ей время — пять часов вечера.
Диана степенно прошла к входной двери особняка, не обращая внимания на фотографов и журналистов, запрудивших тротуары, — она опустила голову и не обращала внимания на их вопросы, сосредоточившись на цели своего визита.
Она назвала свое имя, и метрдотель пригласил ее проскользнуть внутрь, не давая фотографам просунуть камеры и сделать какие-то нескромные снимки, а потом отвел ее на второй этаж, где ее ждала Роза Бидерман. Она приняла Диану в комнате, украшенной пионами, и держалась по-королевски. Великолепно причесанная и тщательно накрашенная, Роза была одета в светлый костюм, на губах сияла улыбка, а голос звучал звонко и жизнерадостно — она как будто всем своим видом и поведением отрицала трагедию, которая на нее свалилась.
Диана приняла предложение Розы сесть и выпить чашечку чая с миндальным печеньем, обменялась с ней несколькими фразами о том, какая нынче прекрасная погода, а потом вся подобралась и отчетливо произнесла:
— Вам что-нибудь говорит имя Зузу?
Роза вздрогнула, но ответила Диане с улыбкой:
— Да. Так звали моего отца. Ну вообще-то это было его прозвище. Только для домашних. Так его звали только мы с матерью.
— И у моего отца было такое прозвище. Только для домашних. И так его звали только мы с матерью.
Повисла пауза. Роза хотела убедиться, что она ее правильно поняла, или, скорее, убедиться, что это какое-то недоразумение.
— У моего отца, — продолжала Роза, — Зузу было уменьшительное от Самюель. Странно, да?
— Действительно странно. И у моего тоже.
Снова воцарилось молчание. Роза растерялась:
— Как звали вашего отца?
— Самюель ван Экарт, так же как и вашего.
Роза явно теряла почву под ногами.
Диана вытащила из сумочки фотографию и протянула ей:
— Вот единственный его снимок, который у меня есть, — он тут снят с моей мамой. Они быстро расстались. Я же видела его всего два или три раза, потому что он не признал отцовство. Иногда он посылал нам деньги или подарки или жаловал нас коротеньким визитом, чтобы успокоить совесть. И мне не разрешалось называть его «папой».
Роза схватила снимок:
— Это действительно мой отец.
— Вместе с моей матерью.
— И как вы можете это доказать?
— Никак. Просто мое честное слово. И моей матери. Те самые малозначительные субстанции, которые ваш отец ни в грош не ставил.
Роза почувствовала волнение Дианы и уже не знала, что ей думать и как реагировать.
Диана продолжала:
— Ах да, есть еще вот это… — И она обнажила левое плечо и показала родимое пятно у подмышки. — У него было такое. У меня тоже есть. А у вас?
Роза побледнела. Вместо ответа она медленно подняла блузку и показала такое же пятно на том же самом месте.
Глаза Дианы наполнились слезами. Она тяжело дышала.
— Значит, мама сказала правду… Бедная мама…
И она съежилась в кресле и за несколько секунд превратилась в ту девочку, которая когда-то давно, плача, пыталась разобраться в том, откуда она появилась на свет.
Роза подошла к ней и протянула руку, сомневаясь, утешать ли ей незнакомку. Она стояла перед Дианой, и ее мучили боль и тоска оттого, что вскрылась еще одна ложь, только на этот раз лгал не ее муж, а другой важный мужчина ее жизни — родной отец.
А Диана, хоть и погрузилась в свои переживания, все-таки подняла голову и заметила, что Роза кусает губы в полной растерянности.
— Но почему? Почему сейчас? Почему не раньше? — спрашивала она Диану.
— Потому что я в вас не нуждалась. Но после того, что с вами произошло, я подумала, что, может быть, я понадоблюсь вам.
— Вы?
— Вообще сестра.
Роза пролепетала что-то невнятное. Обычно это она была старшей и сильной, женщиной, которая заботится о других и помогает разрешать какие-то проблемы. А теперь незнакомка, которая назвалась ее младшей сестрой, хочет ей помочь…
Диана раскрыла объятия, и Роза бросилась ей на грудь отчаянно, не раздумывая, выплескивая на нее всю тоску обманутой женщины, которую предали, унизили и осыпали насмешками, — той женщины, которой теперь была Роза, хотя она и отказывалась с этим смириться.
Когда Диана вечером вернулась домой, Жан-Ноэль поджидал ее с горящими от страсти глазами, помахивая открыткой в черно-золотых тонах:
— Дорогая, у меня приглашение в клуб «Чай на десятерых», они устраивают вечер свободной любви. Знаешь, это где огромный хаммам со скамьями-ступенями, и там можно делать все, что хочешь.
Диана посмотрела на Шан-Ноэля и положила руку ему на плечо:
— Слушай, Жан-Ноэль, ужасно мило, что ты это предлагаешь, но мне что-то надоело облизывать штабеля чужих членов. Давай просто пойдем в спальню?
2
Что может быть увлекательней, чем следить, как человек падает с высокого пьедестала?
Франсуа-Максим теперь не выходил из гостиной, где вечно включенный телевизор извергал волны информации о Захарии Бидермане. Все каналы, и новостные, и широкого профиля, комментировали происшествие на площади Ареццо. Фотокадры, споры, свидетельства и круглые столы сменяли друг друга, словно пытаясь заполнить пустоту, образовавшуюся на месте взрыва, стереть чувство обескураженности, гнетущее всех. Ведь уже на следующей неделе Захарий Бидерман должен был занять главный государственный пост, а теперь этот гордо реющий сокол-политик был остановлен на подлете к вершине. Он арестован, его допросили в полиции, взяли под стражу на двадцать четыре часа и предъявили обвинение. За несколько часов одно незначительное событие остановило его восхождение к власти, и он опустился на самый низ социальной лестницы, даже ниже, чем самый низ, потому что все теперь говорили только о нем, и никакой анонимности в расследовании его преступления не соблюдалось. И верх славы сменился верхом позора.
Франсуа-Максим был на том приеме, где, как утверждалось, произошло изнасилование и где его жертва указала полицейским на своего обидчика. Франсуа-Максима прямо-таки притягивало это дело. Причиной его интереса было даже не соседство, а скорее внутреннее родство: Франсуа-Максим сравнивал падение Захария Бидермана с собственной судьбой.
Он сам тоже за несколько секунд потерял все: свое положение, счастье, душевное равновесие — прыжок Северины мгновенно превратил его во вдовца, воспитывающего четырех сирот. Но к тому, что с ним уже произошло, могло добавиться и худшее: если бы раскрылись его утехи, его тайные кратковременные встречи в таких местах, где мужчины ищут себе партнера и где одно тело, без всяких задушевных бесед, вступает в контакт с таким же телом. Как бы отреагировали на такую новость в его банке, в финансовых кругах? Что сказали бы его дети, его семья?
И уже мгновение спустя он позавидовал Северине, которая унесла свои секреты в могилу, — по крайней мере, она теперь уже ничем не рисковала. Умереть было не так больно, как терпеть бесчестье.
