не допускает?
– Какая разница? – удивленно бросил он. Мой вроде бы отвлеченный тон его скорее раздражал, чем озадачивал. – Устройство Вселенной! Тебе бы не об этом сейчас думать.
– У всех устройств Вселенной есть имя.
– Тебе на что? Какая разница, как это называется?! У тебя вон заменители счастья и жена-кукла. Ну, ладно, дочь ты, возможно, любишь, если не забыл, как это – любить другого, а не себя в нем.
– Кстати, коли речь зашла о любви. – Еще шаг, и хвала, аллилуйя, тому факту, что умение прятаться – штука обоюдоострая. – Знаешь почему…
– Я могу помочь, – прервал он меня. – Те самые исключения. Счастливая семья могла бы соединиться. Дом, который когда-то был твоим, может быть снова открыт благодаря твоей дочери. – Он поднял руку, ноготь на указательном пальце опять стал когтем, блеснул краем, острым как бритва, но он решил оставить метаморфозу без изменений. – И это очень скоропортящееся предложение. Перестань упрямиться. Что ты скрываешь?
Мне нужно еще время, совсем немного. Первая ворона слетела с ограды и уселась на пороге моего дома, замерев.
Еще один шаг, хотя бы крохотный, совсем маленькую капельку времени; он не видит птиц, не знаю, связано ли это с действием контракта, или причина в другом, в природе Совершенных, но выторгованная мне треть века еще не истекла. В моем голосе добавилось напора.
– Знаешь, почему она говорила о поверхностно понимаемой любви, упрямая девчонка? Потому что любовь вам недоступна.
Григоров поморщился:
– Она много чего говорила.
– Ваша книга называется «Вечная Блудница», женская ее часть. Мы были уязвимы из-за любви, верно? То, чего нет в вашей книге. Лишенность.
– Ты понял мое предложение?
Я еле заметно кивнул, и на моих губах обозначилась такая же еле заметная улыбка. Наверное, она ему не понравилась. Полагаю, он решил, что я блефую. А я смотрел во двор через открытую дверь за его спиной: Лиза, чуть боязливо хмурясь, начала подкармливать птиц, Мэри постояла в задумчивости и присоединилась к дочери. Всё как обычно. Выторгованная мне треть века еще не подошла к финалу: в Лизе течет моя кровь, и пока он ничего не может поделать. Но так будет продолжаться уже совсем недолго.
– Вечная Блудница, моя женщина, моя жена, моя королева. – Я решил додавить, мне необходим был всего лишь миг его замешательства. И я нашел в себе силы усмехнуться. – Почти святая! Но чего-то не хватает. Того, что было в двух подростках.
– Ты…
– Лишенность, да? Тоскливая штука.
– Думаешь, моя любовь к Мириам в чем-то уступает вашей?
– Тебе виднее. Но думаю, да, не я же ведь лезу в твою жизнь. Она говорила, что вы называете себя Совершенными. Такие красивые, все из себя загадочные, исполненные соблазна, тайны и могущества. Прекрасные и свободные – Совершенные! А вы всего лишь дряхлые жалкие старики – извращенцы, питающиеся чужой юностью и чужим умением чувствовать, потому что свои чувства недоступны.
Он снова вскинул брови, будто в удивлении, нахмурился.
– Я бы на твоем месте был менее категоричным в суждениях.
– Но ведь всё еще хуже, верно? Любовь и счастье – не всегда одно и то же, говорила она, упрямая девчонка. Наверное, никогда. Мешает отсутствие Мужской книги. Ее слова вы прячете?
Всё еще хмурясь, он почесал кончик носа, глянул на меня с холодным любопытством.
– Занятно.
– Как еще! В голосе Вселенной, уж не знаю, как называется это устройство, – и вновь я отыскал в себе силы для усмешки, – звучат слова Мужской книги. Но вы их усердно скрываете, упорно, старательно прячете – в чем преуспели! – потому что они смертельно опасны для вас. На этом держится власть стариков?
Григоров молчал. Затем смерил меня ледяным взглядом.
– Смотрю, твоя детская подружка много чего наговорила.
– Точно! А еще чтобы я никогда не позволял своему солнцу чернеть. Только сейчас я понял, что речь шла про солнце, которое внутри. Там моя дочь, и моя жена, и все, кого я люблю и любил. Этого лишены дряхлые старики?
Его глаза потемнели, а линия рта чуть было не сложилась в хищный рисунок. Я почти физически ощутил исходящую от него угрозу, словно случайно заглянул в логово безумного зверя, таящегося в темноте; все эти слова и эмоции, которые он тут изображал, – всё это абсолютное вранье. Атака будет молниеносной и смертельной. Ведь и об этом говорила моя первая любовь. О хищниках, которые выпьют твою кровь без остатка и с которыми невозможны никакие переговоры, поэтому не стоит их вести. Но я и не вел переговоров.
«Совсем еще немного времени».
И я улыбнулся.
– То место, где вы гудите, оно есть внутри любого человека. Но есть там место и солнцу, и выбор тут не за вами. Так кто из нас свободнее?
Мириам вдруг дернула головой и затряслась, будто ее пробила мелкая дрожь. Она попыталась поднять руку и указать на меня, но у нее не хватило сил. Не знаю, вероятно, я случайно нажал на поршень шприца, но всё это уже было неважно.
– Тс-с, милая, совсем уже чуть-чуть, – произнес Григоров. – Потерпи.
Я бросил быстрый взгляд в открытую дверь, моя семья перебралась ближе к ограде, и пришлось посмотреть в окно. И мне сделалось спокойнее: Лиза под надзором Мэри не просто кормила птиц. Она вспомнила про свой сон, тот, что приснился ближе к утру, и как зачарованная смотрела на ворону. А та, словно ручная, только что вспорхнула ей на руку. Только это не были ручные вороны. Ведь у всех устройств Вселенной есть имя.
«Пора», – мелькнуло в голове.
(Это будет похоже на смерть, но это не будет смерть.)
– Я не испугался бы, Люда, – чуть слышно пробормотал я. – Ни тогда, ни сейчас.
Григоров взглянул на меня с удивлением. Но теперь всё это не имело значения. На одно короткое мгновение мне сделалось очень страшно. С невыносимой горечью, обволакивающей холодной тьмой мое сердце, я подумал, что даже не успею попрощаться с дочерью. Подумал о том, как я люблю ее и Мэри тоже. Я больше не боюсь и не позволю солнцу чернеть, но сколько бы еще всего я сказал им и ценил бы каждое мгновение, проведенное вместе.
– Когда-то вы приходили за мной, а теперь пришли за Лизой и называете это «способностью творить». Не стоило вам этого делать.
Григоров вздохнул:
– Что же, значит, таков твой ответ.
– Я ведь неспроста сказал, что у всех устройств Вселенной есть имя. Совсем скоро вы в этом убедитесь.
– Ты не в том положении, чтобы угрожать.
– Это верно. Но и вы не в том.
Мириам
