задрожала сильнее. По ее теперь пышным волосам прошлась новая рыжая волна, и седины теперь почти не осталось. Совсем скоро она могла бы выглядеть лет на пятнадцать меня моложе. Но ее лицо, которое вот-вот сделается даже не миловидным, а притягательно красивым, почти прекрасным, перекосила нестерпимая мука. Дело всегда было в этом самом «почти». С губ Мириам сорвался стон, который сделался задыхающимся мычанием, и внутри своей головы я услышал голос. Тот самый голос, что треть века назад изводил меня, намекая на «шарики за ролики», потому что с восторженным восхищением твердил одно и то же: «Ты наш мальчик». Сейчас тон этого голоса впервые сменился, прозвучал отчаянной обидой, бесконечно печальным укором, брошенным мне в лицо: «Ты украл Лизу. Она больше не с нами».
Вот оно как: ослабленная Мириам по большей части находилась сейчас в их доме.
(«Месте, где гудят», – чуть не пробормотал я.)
Укрытая там, она набиралась сил и наконец-то обнаружила пропажу. Или наконец сумела о ней сообщить.
«Эх, Мириам, Мириам, – подумал я. – Знаю, что ты испытывала ко мне что-то типа материнских чувств, и даже не виню тебя в этом. – Мысль была нелепая, можно было бы даже посмеяться, если бы они не явились в мой дом за моей дочерью. – Такова твоя природа, единственный данный вам способ расширить свою семью. Но у меня были свои родители, а у Лизы есть свои. И сейчас я всего лишь защищаю свою семью».
«Ты украл… Как ты мог?! Лиза больше не с нами».
– Да, Мириам, – признал я. – Она и не была с вами.
– О чем ты? – быстро спросил Григоров, переведя взгляд с Мириам на меня.
– Я про кровь. – С моих губ слетел смешок, наверное, победный, если бы не горькое отчаяние, прозвучавшее в нем. – Какое оно на вкус, счастье?! Какова на вкус кровь счастливого человека? Вкуснее, чем влюбленного? – Я мгновенно извлек из кармана шприц. – И какова на вкус дурная кровь? Ибо это именно она!
Я действовал очень быстро, положив большой палец на поршень и направив острие иглы в их сторону. Но они, конечно же, оказались еще быстрее. Я услышал лишь шипение, которое могли бы издавать пораженные бешенством животные, и опять увидел черную молнию движения в воздухе. Григоров просто взял и перенес Мириам на безопасное расстояние от меня. Дернул головой – еще один мучительный спазм, и хищная пасть трансформировалась в насмешливую, хоть и слегка капризную линию рта, клыки исчезли. Всего лишь мгновение я видел пылающие, лишенные белков глаза зверя из бездны.
– Опять шприц. – В голосе Григорова досада и слегка усталое раздражение, как будто перед ним неразумный ребенок. – Я ведь предупреждал, что нет шансов.
– Не стоило вам трогать мою семью. Строить планы на детей – большая ошибка.
– Ах, Леопольд, он украл Лизу! – встрепенулась Мириам. – Увел! Я не могу ее увидеть.
Григоров не сводил с меня взгляда. Бездна была совсем рядом. Он пытался понять, что происходит. Шприц в моей руке не представлял угрозы для них. Они были намного быстрее. Но их скорость больше не имела значения.
Наконец он сказал:
– Ничего, милая. Через пару минут всё закончится. Защитная пелена падет, сгинет в небытие вместе с контрактом, как любая временная иллюзия. Между Лизой и ее подлинным домом не останется преград. – Он бережно взял руку Мириам и погладил ее. Бросил мне вроде как мимоходом: – Все мои предложения отменены. Ты что же, всерьез решил, что я позволю тебе отравить нас святой водой?
– Не вас, – ответил я. Посмотрел на него проникновенно. – Представляешь, моя детская подружка нашла выход: подать вам на стол отравленное угощение, от которого вы сами откажетесь. Да что там, в ужасе сбежите! – усмехнулся я, наверное, страшно, отчаянно. – Если успеете.
Мириам вскинулась, снова попытавшись указать на меня, но с ее губ лишь стоном сорвалось: «Он…», а потом силы оставили ее, и голова с рыжей копной волос упала на грудь. А в моей голове ее фраза прозвучала полностью: «Он хочет сбежать». Надеюсь, Григоров ее не услышал, хотя по большому счету это было уже неважно. Он не знал имен некоторых устройств Вселенной, не знал про дурную кровь и не знал про Стражей. И конечно же, не знал про Ворону, укрывшую сейчас мою дочь своими крыльями. Из того места, где находилась Мириам, ей было виднее, и она начала догадываться, что произойдет дальше. Григоров же был здесь, с этой стороны перекрестка. Оберегая свою спутницу. И это стало еще одной небольшой моей удачей. Хотя как посмотреть. Я просто делал то, что должен был сделать треть века назад.
Я заговорил очень быстро, отведенные мне последние минуты заканчивались:
– Святая вода, говоришь? Или Связывающая книги?! Или Суть Источника? Тебе придется выбрать название. – Я кивнул. – Или, может, всё же живая и мертвая? Защитную пелену можно ведь забрать с собой.
Теперь подбородок Григорова дернулся едва заметно.
– Повторяю: о чем ты?
– Так ты не знаешь, для чего она нужна? – Я переложил шприц в правую руку.
Он проследил за ним с отвращением, но не более того.
– Решил, что это оружие для охоты на проклятых вампиров? Нет-нет, мы не собирались становиться убийцами. Она – лишь защита. Не оружие нападения! И никогда не была оружием.
Мириам задрожала, теперь ее трясло, как в приступе эпилепсии. Слишком поздно взгляд Григорова сверкнул черной искрой догадки и изумления: он не верил таким догадкам, слишком трусливыми, нервными и мелочными были его жертвы. Я поднял левую руку и показал ему оттопыренный средний палец.
– Вот тебе, а не Лиза! Любовь и счастье иногда – одно и то же.
И я с силой вонзил иглу шприца в свое собственное левое плечо. Надавил на поршень, делая себе инъекцию дурной крови. Наверное, было больно, но боли я уже не почувствовал. Потому что тьма окружила меня быстрее.
Глава 7
Бог насекомых
1
Тьма. Небытие. Но и какие-то размазанные изломанные звуки, словно плывущие за глухой стеной.
«А-а-у-уи-ф-гхт… пф-фхт… та-амблоу… сдвх… а-ауф».
А потом во тьме появилась тускло светящаяся точка. Приблизилась, становясь ярче, растягиваясь и изгибаясь в подобие закорючки, эллипсоид неправильной формы. Звуки попытались втиснуться в контуры человеческой речи, но пока лишь распадались на обрывки бессвязных слогов.
«Леопо-о-лл-дбхл-х… мг-глоу… А-а-у-уф-фгхт… Лизу-у-у-а-уф-фгхт».
Чем-то, как это бывает во сне, я смотрел на единственный источник света, сфокусировался на нем просто потому, что ничего другого поделать не мог.
Это было птичье перо.
Яркое в черно-белом мире, будто принадлежало жар-птице, перышко сделалось еще ближе – так, что можно было
