Темпы жизни общества постепенно замедлялись, мало-помалу выходили из употребления транспортные шедевры — самолеты и автомобили. В следующем, еще более вялом веке психоаналитик Фрейд сделал последнюю отчаянную попытку разорвать порочный круг и совсем близко подобрался к истине. Но после него сама идея подсознания подернулась дымкой и покрылась пылью забвения.
С веками численность населения планеты упала, и лишь изредка, может, раз в столетие, у кого-нибудь появлялся вдохновенный порыв, рывок в направлении истины. Так было и с упомянутым мною Августином.
Вот, друзья мои, как обстоят дела. Я еще не объяснил вам многого, очень многого — но я вижу, даже уже сказанное мной не укладывается у вас в головах. Поэтому прежде чем продолжить, я буду рад ответить на любые вопросы.
Во время речи все расселись — кто где — на глинистых обломках. Силверстон говорил стоя, а слушатели сидели, завороженно подняв на профессора глаза.
Хауэс заговорил первым:
— Да, крепкий орешек был этот святой Августин! — Он натянуто рассмеялся — в одиночестве. — Так что же, выходит, мы из кожи вон лезли, спасали вас, лишь для того, чтобы вы объявили миру, будто время было вывернуто наизнанку?!
— Именно. Единственное, в чем едины Болт и Глисон, — в вере, что меня необходимо убрать с дороги.
— Еще бы. Такая теория скинет какое угодно правительство.
Хауэс опять засмеялся.
Буш решил, что, судя по последним репликам (да и по всему остальному), Хауэс — человек весьма недалекого ума, несмотря на все его замечательные качества. Но он, Буш, вместе с Борроу станет идеальным проводником открытия Силверстона в человеческие умы. Самого Буша убийственный рассказ Силверстона не сбил с толку и даже почти не удивил. Он отмечал про себя, что идея эта, пусть и не оформленная в слова, временами являлась и ему самому. Значит, она наверняка правильна! И тотчас Буш окончательно и бесповоротно принял сторону Силверстона, пообещав про себя оказывать ученому всяческое содействие и донести до всех и каждого его идеи.
— Если так называемое будущее на самом деле оказывается прошлым, а прошлое — будущим, — задумчиво проговорил Буш, — значит, во всеобщем заблуждении повинны и вы, профессор. Ведь тогда из великого первооткрывателя природы подсознания вы превращаетесь в ее великого первозакрывателя.
— Вы совершенно правы. Только точнее было бы сформулировать следующим образом: диктатор-сознание подает в отставку, а я — последний пострадавший от его рук.
Впервые подал голос Борроу:
— Да, я понимаю… понимаю. Значит, наше поколение примет главный удар! И мы останемся последним поколением, которое верно воспринимает время?
— Именно так. Мы — поколение Гималаев. Гигантская возвышенность, перейдя через которую, человечество спустится вниз к будущему, нам уже известному; к упрощению общественного строя и отношений между людьми, в конце концов к тому, что последнее проявление разума растворится в растительной жизни ранних — ох, нет, поздних, конечно! — приматов. И так далее, и тому подобное.
Все это было уже чересчур! Силверстон понял и обратился к Энн:
— Вы все молчите, Энн. Что вы обо всем этом думаете?
— Не верю ни единому слову профа, вот что думаю! Кто-то из нас съехал с катушек — или я, или все остальные. Вы пытаетесь доказать мне, что, просидев тут битый час, выслушивая дикие бредни, я стала моложе, а не старше?
Силверстон улыбнулся:
— Энн, я уверяю, что вы становитесь все моложе и моложе, как и все мы. Мне кажется, вам полезно было бы ознакомиться со строением Вселенной — в свете новой верной Теории, прежде чем начнется разговор обо всем человечестве. Ну как, вы готовы к нашему заочному Странствию?
— Не знаю, как другие, а я не люблю Странствовать на голодный желудок, — проворчал Хауэс.
«Мозг солдафона — складка от фуражки», — раздраженно подумал Буш.
И ответил совсем не в тон своим мыслям.
— Присоединяюсь!
Энн поспешно вскочила:
— Давайте сюда все ваши запасы — я попытаюсь из них что-нибудь состряпать. Это хоть как-то отвлечет меня от ваших разговоров и не позволит окончательно потерять рассудок.
Силверстон подсел к Борроу и Бушу:
— Но вы-то не отвергаете начисто мою теорию?
Буш ответил за обоих:
— Как можем мы отрицать то, что реально и несомненно существует? Странно, но у меня нет ни малейшего желания воспринимать все по-старому. Только подумайте, жизнь скольких людей станет теперь осмысленной.
Силверстон, блестя глазами, в порыве благодарности с жаром пожал ему руку.
— Все эти секунды тяготили художников даже сильнее, чем вам казалось, — заговорил и Борроу. — Ведь раньше художники и занимались-то в основном тем, что останавливали, запечатлевали мгновения. Помните? Стрела, вонзающаяся в бок святого Себастьяна, балерины Дега; все это — застывшие секунды, нет, даже доли секунд. Но намеки на перемены можно заметить уже у художников периода детства Фрейда…
Бушу сейчас не хотелось говорить об искусстве. Он изо всех сил желал, чтобы идея нового миропорядка пропитала каждую его клеточку. Он вдруг обрел новую силу, увидел как бы со стороны всю свою нерешительность и страхи, и — какое блаженство — нашел им всем достойное оправдание. И страхи тут же покинули его — Буш был уверен, что навечно. Во всяком случае, он очистился достаточно, чтобы воспринять поразительное открытие, расшатавшее все извечные мировые основы. Буш видел также, что он лучше других, потому что к этому готов. Он всегда внутренне был уверен, что он — лучше!
Неподалеку уже шипело и бурлило — Энн стряпала на трех походных плитках одновременно. Она-то предпочла спастись бегством от великого в привычные женские заботы. Хауэс мерил шагами расстояние от одного валуна до другого — где были сейчас его мысли? Возможно, он вынашивал план свержения Глисона… Это тоже куда проще и действенней, чем низвергнуть с пьедестала привычный образ мышления. А Борроу уже достал из пиджачного кармана блокнотик и что-то в нем черкал — видимо, нашел спасение в искусстве.
И Силверстон — даже он! Может, он обретался в компании Лэнни, спасаясь не только от наемных убийц, но и от своей потрясающей идеи?
Все эти догадки пронеслись в голове Буша за какую-то долю секунды. Он мотнул головой в сторону Леди-Тени и обратился к Силверстону:
— Мне нравится, что вы считаете нас поколением Гималаев. Вот вам представитель населения другого склона этих Гималаев — того, который мы, как я понимаю, должны теперь называть прошлым. Мне почему-то кажется, что эта Леди еще не раз поможет нам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
