Куратором Общества «Родина» был секретарь ЦК по международным делам Пономарев. Куратор газеты был выше — сам Второй секретарь ЦК, член Политбюро Суслов. С ним непосредственно решались заковыристые вопросы, по которым мы были не согласны с ведомством Андропова. Например, на тему запрещенного в СССР к любому упоминанию Солженицына с приглашением мною в авторы о нем авторитетного редактора массового журнала «Человек и закон» Сергея Семанова. Или — с приглашением мною в редколлегию наряду с не вызывающей сомнений любимицей Брежнева Людмилой Зыкиной «острых», знаково русских фигур. Академика Петрянова-Соколова, известного по его «назойливо русской» активности в ВООПИК, и популярного, звонкого, открыто и неистово русского поэта Валентина Сорокина.
Я хотел еще ввести в редколлегию архиепископа Питирима — редактора «Журнала Московской патриархии» и главу издательского отдела Православной Церкви (неслыханный был бы прецедент — церковника в негласный орган самого ЦК КПСС! я когда вечером позвонил Питириму — своему другу семьи Константину Владимировичу Нечаеву о готовящемся закрытом «Решении», то он ушам не поверил, мигом ко мне домой примчался: «Да это же был бы великий прорыв!»). И знаменосца русского национального движения Сергея Семанова — мол, за рубежом в эмиграции очень носятся с так называемыми «правозащитниками», вот мы им и покажем «от русских правозащитников» самого главного редактора журнала «Человек и закон». Но Семанова отвергли по чисто формальному признаку, что он сам уже «высоко номенклатурный главный редактор». Сняли из редколлегии после некоторой борьбы и слишком знаковое имя Питирима — «рано», политически еще общественность не созрела до таких новаций. Договорились на том, что, мол, будет достаточно, что в Совет Общества «Родина» войдет более умеренный митрополит Таллинский и Эстонский Алексий — он же управляющий делами Московский Патриархии Ридигер Алексей Михайлович (будущий патриарх Алексий Второй). А вместо Питирима подсунули Петросяна — хоть одного «национала», чемпиона мира по шахматам. Смешно, но тут главным доводом было то, что в уже утвержденном макете, который всем наверху страшно понравился, не нужно было делать серьезных переделок — первая буква и количество букв совпадали. Питирима же мы стали «лишь» (!) печатать в газете под портретом в рясе и с крестом.
Ни одного с «примесью» у нас ни в редколлегии, ни в аппарате не было. Здесь же сразу, во избежание диких домыслов, еще раз напомню и про себя: звучит с «азиатчинкой» Байгушев Александр Иннокентьевич (отец Иннокентий из Сибири, из Иркутска) — но по матери я — Прохоров, — из коренной калязинской ветви знаменитой династии. Так что никаких «примесей» у меня в роду знаково нет. Эмиграция внешняя и внутренняя — народ дошлый, и корни мои, конечно, сразу просветили. Что было мне на руку — возникло особое доверие, которое я, смею верить, никогда, как бы ни рисковал головой, не подводил. Ведь это про моих предков вспоминает в имевшейся у каждого эмигранта книге «История изнутри» Роберт Брюс Локкарт, организатор заговора трех послов против советской власти: «Ранним утром (после выпивки с цыганами) миллионер Прохоров велел подать счет, раздал щедрые чаевые. Поехали. Остановили свою машину около городового. Прохоров вынул кошелек и дал рубль городовому, который звякнул шпорами и* поклонился, положив руку на эфес своей шашки. Прохоров выпрямился во весь рост. Его глаза засверкали, и казалось, что он собирается скомандовать в атаку. «Боже, царя храни», — загремел он. «Боже, цари храни, — отвечал городовой, — и бей жидов». Мы поехали дальше. Нельзя сказать, чтобы Прохоров был юдофобом. По своим политическим убеждениям он был либералом, но всю дорогу повторял: «Боже, царя храни» и «бей жидов». Таков был ритуал. Такова была дореволюционная традиция» (русское переиздание: История изнутри. — М.: Новости, 1991). В «Русской партии внутри КПСС», о которой я рассказываю, тоже большинство было либералами и ни в коем случае не юдофобами. Но каблуками, каюсь, щелкали. Семанов вскинет руку с бокалом, вытянется, щелкнет, а за ним все. И громко марш хором: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» Таков был ритуал.
Но вернусь в «Голос Родины». Мой шеф и однокашник по знаменитой школе имени А.С. Пушкина, — в ней большинство мечтало об МГУ или Институте военных переводчиков — элегантный, блестяще образованный Олег Васильевич Куприн (в школе он был золотой медалист, я только серебряный) держался с генералами Общества подчеркнуто самостоятельно и даже несколько свысока. Мол, мы, контрпропагандисты, действуем умнее и гибче, от нас больше пользы. Нам даже поручено присматривать от имени партии за ГБ. Поэтому в неприятные совместные посещения, было ли то — выбивать для газеты второе помещение, запускать типографию с трудным, капризным для нас тогда диковинным шведским офсетным оборудованием или — на съезд к непри крыто враждебным эстонским националистам, Горшков и Гусев предпочитали ехать со мной. Куприн из-за этого меня немного ревновал. Приезжая из очередной загран ки (он из Америки, Австралии, Бельгии, Франции не вылезал) и, захлебываясь, рассказывая об установленных нужных контактах и задушевных банкетах, он — университетский друг редактора «Коммуниста» Ричарда Косолапова, чем он страшно гордился, постоянно перезваниваясь по вертушке, правительственной связи, — неизменно с шутливой подковыркой сворачивал на мои связи: — не понимаю, почему тебя мне так настойчиво рекомендовало КГБ, хотя я точно знаю, что ты не их генерал, иначе ЦРУ тебя в миг бы «высветило» и эти данные о тебе в иудейском «Новом русском слове» обнародовало, и нам со скандалом ввоз «Голоса Родины» в США запретило? и почему тебя дошлые, огонь и медные трубы «там» прошедшие полковники Базанов и Короткевич, которые у нас на Иностранном отделе и на отделе Контрпропаганды заведующими сидят, тебя так боятся — меня любят, а тебя настороженно боятся? Почему наш кадровик, он же наш первый отдел и хозяин спецхрана полковник Кошута, фронтовик тайного фронта, в начальниках особых отделов по Прибалтике, а затем по Москве собаку съевший, сразу стал твоим лучшим другом, вы с ним часами шушукаетесь. На чем ты держишься?
Я так же шутливо в тон отвечал: — а на «Русской партии». Я товарищ идейно проверенный, знаково резко «окрашенный». «Силуэты идеологического противника» и «Воткнутые деревья» скандально печатал. Перестаравшись, даже партвыговор «За нетоварищеское отношение к товарищам по работе», лично членом Политбюро товарищем Гришиным В.В. лукаво сформулированный (под «товарищами по работе» тихо имелись в виду «они», «воткнутые деревья»), в своей «партийной учетной карточке», как орден, имею. Таких только на самых острых, идеологически опасных участках и держать. Наш Хозяин не любит неожиданностей. Раз наша нынешняя брежневская политика строится на четком балансе между двумя партиями власти — «Иудейской партией внутри КПСС» и «Русской партией внутри КПСС», то Хозяин хочет, чтобы для него все было кристально ясно, кто чей, от кого чего ожидать, кому чего на общее благо страны заказывать. А ты с твоим супер-умником Ричардом Ивановичем, хоть вы по корням и проверенно русские, оба какие-то идейно блеклые. Ни партвыговоров для острастки, ни «силуэтов противника». Свои-то даже собственные русские силуэты у вас размыты, как интеллигентская каша в голове. Ты вот взят переводом из любимого самим Брежневым «Огонька». Хозяин тебя лично с удовольствием всегда читал. Но твой бывший шеф Софронов, хоть и признает, что ты был лучшим публицистом у него, но предупредил, что ты слишком уж какой-то, как воз, с которого вот-вот все посыплется, «перегруженный», «переобразованный». Ты два факультета — философский и журналистики блестяще закончил, а для русских продвинутых полуобразованных простаков, ничего серьезного не закончивших, какие у нас сейчас прочно осели что в Политбюро, что в ГБ, такая характеристика равносильна — вдруг ты слишком умный, вдруг с фигой «образованна» в кармане? Вот под тебя меня и посадили, чтобы не разбаловался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
