Письмо Куняева стало известным для многих русских людей. Мы подпольно размножили его громадным тиражом. Мы переняли «их» тактику. Научились владеть «их» оружием. Семанов пишет в свой книге «Юрий Андропов» (— М.: Алгоритм, 2003): «Со второй половины 70-х густо пошел по рукам русский “самиздат” (не так давно он был исключительно еврейским). Некоторые тексты оказали огромное воздействие на общественность и разошлись по Руси во множестве копий. Там замелькали имена видных деятелей с прямыми обвинениями в русофобии. А тут еще перешел в православие бывший революционер Солженицын, а потом и в зарубежье затеплились слабенькие русские огоньки. — Казалось, русское возрождение вот-вот одержит победу в России. Так, во всяком случае, полагали многие участники движения».
Но вернусь к письму, — несмотря на дикое сопротивление ГБ! — предопределившему будущее назначение Куняева главным редактором журнала «Наш современник». Общественность оценила принципиальность и смелость автора. Сам Куняев в своих мемуарах излагает его суть так: «Выступая против еврейского засилья (sic!) в культуре и идеологии, я не мог говорить прямо: «еврейская воля к власти», «еврейское засилье», «агенты влияния», а потому мне приходилось использовать обкатанные штампы, в которых основным термином было слово «сионизм». Конечно же, мое письмо было крупным актом борьбы за позиции в русско-еврейской борьбе. Сделав хотя бы часть этой борьбы гласной, я рассчитывал ошеломить недосягаемых чиновников из ЦК, помочь нашему общему русскому делу в борьбе за влияние на их мозги, на их решения, на их политику». Знал бы Куняев, под какую громадную фигуру он реально копал?! Под самого Андропова!
Естественно, что мы не скрыли озабоченности патриотической «русской партии» не патриотическим, а если называть вещи своими именами, то провокационным поведением «идеологов» из ГБ. Мы возмущались тем, что КГБ сам «организовывает сионистов» и размахивали многочисленными самиздатовскими» копиями письма Куняева. Вот что они натворили! мы требовали укрепления руководства КГБ. Даже не Бобков, а сам Андропов подвис. Второй Ильич «думал». А мы наступали и наступали.
«Они» затаились и готовили провокации внутри русского движения, для которых бЬіли активно использована методы «Пятка».
11. Кризис внутри «русского клуба»
И в середине 70-х начался кризис внутри «русского клуба».
Были у нас в руководстве «русских клубов» (на нашем «Русском Политбюро», как шутил Палиевский) и раньше очень острые споры о нашей политической линии. Но как-то обходились — вырабатывали консенсус. Но тут мы сцепились чуть не насмерть. Формальным поводом для недовольства генеральной линией русских клубов стали поставленные мною в план работы клуба два приглашения на «русские вторники» — главного редактора Анатолия Софронова и главного редактора Анатолия Иванова. Договорились, что Софронов почитает новую «антисионистскую» поэму (так он ее смысл охарактеризовал), а Анатолий Иванов снятые цензурой главы романа «Вечный зов». Но Петр Палиевский поддержанный Анатолием Ланщиковым возмутились: — ты подрываешь саму трансцендентную идею «русского клуба». Ну, мы еще можем стерпеть «долболома» Иванова, все-таки в «Молодой гвардии» печатаемся, но выслушивать издателя персонального настольного журнала для Брежнева? Уволь нас от своих дружков номенклатурных партфункционеров! и вообще нам надо в корне менять генеральную линию. Ты себя уже «генсеком» вообразил, а не понимаешь, что гробишь на корню саму нашу независимую Русскую идею.
Ланщиков неожиданно предложил: — а, может, нам вообще на выглазку в «русском клубе» не собираться.
Мы все перезнакомились. Зачем «их» дразнить? Это будет мешать нам проникать к «ним» и разлагать их ряды. А то с репутацией завсегдатая «русского клуба» ни в Союз писателей не вступишь, ни в «Литературной газете» не напечатаешься, а проникать надо.
Я сгрубил: — Это тебе Бобков насоветовал?
Ланщиков растерялся: — я на него прямого выхода не имел.
Я знал, откуда ветер дует. Имел информацию от своих людей в КГБ, что Палиевский и Кожинов якобы дружески встречались с начальником «Пятки» — 5-го Управления КГБ по борьбе с инакомыслящими, генералом Бобковым и «говорили за жизнь». У меня не было никаких оснований подозревать Палиевского и, тем более, Кожинова или Ланщикова в предательстве, хотя я, конечно, знал, что Ланщиков закончил спецучилище МГБ. Но мы в «русском клубе» даже принципиально считали необходимой просветительскую работу среди «гебистов». Хотят распропагандировать самого Бобкова — полезное дело. Но кто тут кого «распропагандировал»? Бобков такая штучка, что стелется, будто свой, а за пазухой — «андроповский верный пес».
Палиевский запунцевел, как красная роза: — Нет, о самороспуске «русского клуба» не может идти речи. Но линию, стратегию и тактику надо менять на более либеральную и близкую интеллигенции. Надо проникать, вживаться. Ставь на бюро мой развернутый доклад на эту тему.
Я посоветовался со Святославом Котенко и Игорем Васильевичем Петряновым-Соколовым. Святослав сразу отмел «социальный заказ» Бобкова:
— Бобков, наверняка, тут был советчиком. «Проникать», «вживаться», разлагать «их» изнутри — его лексикон. Но наши никогда в платные агенты к нему не пойдут. Не тот у наших менталитет. Не унизятся. Суть не здесь. Суть в том, что на Палиевского после дискуссии «Классика и мы» идет страшное давление «их» стороны. И ему, и Ланщикову всегда страшно хотелось сидеть на двух стульях, бывать и в «их» эстетствующих компаниях, щеголять перед «ними» суперинтеллектуальностью. Мол, вроде бы, хоть они и русские, но не такие толстокожие долболомы-антисемиты, как Софронов и Иванов, а тонкокожие рафинированные просвещенные либералы и суперинтеллигенты. Вот после ясно разделившей нас и «их» дискуссии «Классика и мы», да еще антисионистского письма Станислава Куняева в ЦК КПСС оба и завибрировали.
Петрянов-Соколов кивнул: — на меня тоже идет страшное «их» давление. Грозят «отлучить от общества». Требуют, чтобы я «русский клуб» прикрыл.
Время потом жестоко рассудило нас с Палиевским. Надавало отрезвляющих оплеух и мне, и ему. Его любимый выученик и главная надежда среди молодых Владимир Бондаренко в двух статьях своей лучшей книги «Крах интеллигенции» (— М.: Палея, 1995) разнес наотмашь Петра Васильевича Палиевского — да не со вкусовыми спорами, а с откровенным желанием изничтожить, вывернуть блудливую изнанку своего учителя. Одни заголовки статей чего стоят: «Петр Палиевский как символ трусости» и «Импотенция непротивления». Не слабо! Даже привычно всеми признававшуюся «кропотливую работу Палиевского по воспитанию смены» вывернул на изнанку: «Встречаясь с нами, молодыми литераторами, философами, художниками, в частных разговорах демонстрировал нечто другое. Он был куда решительнее и экстремальнее любого из нас. Его взгляды тогда, в семидесятые — восьмидесятые, были гораздо ближе (судя по тем его разговорам), скажем, суждениям нынешних Александра Баркашова или Александра Дугина, чем вполне умеренным пробердяевским (?) взглядам всхсоновцев. Он был как бы крайне правый. Зачем он все это нам говорил: чтобы подвигнуть нас на резкие действия — издали смотреть, как мы погибали?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
