Очень трудно шла блестящая книга критика Анатолия Ланщикова. Он упоминал имена новых эмигрантов, которые запрещены были к упоминанию спецсписком ГБ. Андропов уперся, делать кому-то исключения не хотел, даже Ланщикову, к которому в ГБ всегда относились хорошо. Я пожаловался на ГБ в ЦК. Пользуясь своими связями, пытался решить вопрос на уровне Суслова. Доказывал, что Анатолий Ланщиков просто пишет правду — никого не идеализирует. Что запрещением упоминать диссидентов Андропов практически работает на подрывную радиостанцию «Свобода», которая постоянно раскручивает именно эти имена. А мы про них оплеванно, будто виноватые, молчим. Что народу надо всю правду знать, что они из себя представляли до отъезда — еврейские посредственности! Дешевку, вроде дешевого и крайне поверхностного модерниста Василия Аксенова-Гинзбурга! Что-то удалось у Ланщикова отстоять. Но я плакал, потому что нам все-таки пришлось наполовину переверстывать замечательную книгу. Хоть мы Ланщикову и шикарную обложку сделали и тираж увеличили. Не мог же я шепнуть Ланщикову, хоть он был мне по «русскому клубу» близкий друг, не мог даже своим в издательстве шепнуть — только на ухо одному директору Прокушеву! — что Суслов с Андроповым так вот лишь «наполовину» по этим диссидентам между собой примирились.
Не меньше мне пришлось пережить из-за книги Юрия Селезнева о Достоевском с ее акцентами на духовном отторжении Достоевским Вечного Жида. Слава Богу, тут мы знали, что надо обращаться к его покровителю Зимянину, который цыкнул на цензуру. А когда те все равно начали качать права и обращаться уже к Андропову, то верстку прочитал Суслов и поддержал Зимянина без малейших замечаний: «Не хватало нам еще классиков поправлять. Ну, и что «не хорошо про жидов»? Это мнение Достоевского, а не Селезнева, Селезнев только цитирует. У меня нет вопросов».
Но самой нашей большой победой были — издания Федора Абрамова, Василия Белова и Бориса Можаева в не урезанном виде. Я горжусь, что через меня прошло первое издание «Пряслиных» Федора Абрамова. До этого цензура никак не давала издать Абрамова концентрированно — отдельной большой книгой, и можно понять почему: такая сразу сложилась щемящая картина русской муки, такая за деревню наша русская боль! Что я пробил через «инстанции» эпические романы «Мужики и бабы» Бориса Можаева и «Кануны» Василия Белова, с очень честным, полным слез взглядом на трагедию крестьянства при коллективизации. И скажу больше — на всю трагедию советской власти. «Кануны» — это самый откровенный и глубокий анализ катастрофы Великой России, я не читал лучше книги.
Я держал в руках красивые тома Абрамова, Белова, Можаева — и хотелось жить, и я поверил, что не зря перешел в «Современник». Русские что-то могут! мы поехали с главным редактором Сорокиным и большой русской компанией с тамадой Иваном Шевцовым (как же без него! раз «они» его «антисемитом» объявили, мы ему громадный роман «пробили») крепко напились в старом русском купеческом ресторане «Балчуге» — там еще мои предки Прохоровы пили! — на Софийской набережной напротив Кремля. «Я никого не боюсь, у меня гебешный генерал в замах!» — витийствовал, целуя меня, Сорокин. Я никогда не был «гебешным генералом». Когда предлагали оформить погоны, всегда наотрез отказывался. Не то чтобы брезговал, пугался дурного общественного мнения. Мне просто хотелось оставаться в номенклатуре ЦК, в номенклатуре каких-никаких, но русских Суслова, Черненко, Брежнева — не Андропова-Файнштейна. Мы в «Балчуге» долго пели «отмстим неразумным хазарам!» а когда вышли из ресторана «Балчуг» на улицу, то нам всем было видение: златоглавый Кремль вдруг оторвался от земли и повис на белом облаке, как град Китеж. Несколько минут длилось это видение. Мы все попадали на колени — крестились. Мы верили: — с нами, русскими, Бог!
Насколько уверенно мы себя в «Современнике» чувствовали можно судить по тому, что мы дерзко занялись— взялись даже… за ревизию официальной трактовки ленинского наследия. Ленинское наследие тогда было, как «отче наш» перед едой. Когда нужно было что-то сказать, о чем говорить вслух запрещалось — пользовались, как отмычкой, «ленинским наследием». С.Н. Семанов, когда решился сделать в «русском клубе» доклад о русофобии трокцистов и Ко, назвал доклад «Борьба В.И. Ленина против троцкизма в области истории и культуры». И — проскочило! Лениным неистово клялись и тот, и наш лагерь. Сталин якобы возвращал партию к ленинскому наследию после троцкистско-бухаринских ревизий. Хрущев сваливал Сталина, «возвращаясь к ленинскому наследию». Брежнев уже от «ревизиониста» Хрущева, «вернулся к ленинскому наследию». Горба, чев уже из «брежневского застоя» обещал вернулся к «ленинскому наследию». Вот мы к юбилею Ленина и решили не много, не мало, а насколько предельно возможно «русифицировать» его. Положить русским на стол такой «ленинский талмуд», чтобы только листай и подбирай нужные цитаты для оправдания русского направления.
До сих пор трактовку ленинского наследия евреи всегда крепко держали в своих руках. Целый Институт марксизма-ленинизма, громадный «Политиздат» — и везде сплошь они. Присосались! мы не то, чтобы решили оттеснить пиявок. Но еще энергичнее — мы решили попытаться влить в ленинское наследие свежую кровь. Каждый политик ведь говорит и действует в зависимости от ситуации. А уж Ленин-то всегда вертелся, как уж на сковородке. Поэтому вычленить сквозную линию можно из него было и «ту», и «эту». Где умно забыть про его русофобские высказывания, а где-то вспомнить нечто хоть чуточку похожее на русскую национальную гордость. Опыт манипулирования цитатами мы накопили большой, хорошо знали, откуда что можно, нам нужное, взять. И вот, пользуясь связями, мы решили отнять у «Политиздата» и самим издать официальный сборник «Ленин о литературе». Я привлек к работе видного деятеля Академии Общественных наук при ЦК КПСС, одно время даже ее ректора, Василия Васильевича Новикова, с дочкой которого мы семьями дружили еще со ВГИКа и который мне настолько доверял, что отводил со мной душу, честя «их» почем зря.
Мы с Новиковым решили полярно переменить «академические» акценты не только умелым подбором материалов, но и соответствующе подобранными примечаниями. А также умело сгруппированными свидетельствами современников В.И. Ленина. Никакой отсебятины, но отбором и чужими устами красноречиво сказать все. Василий Васильевич загорелся: хоть что-то стоющее сделаю в жизни перед уходом на пенсию. Ленин у нас предстал вполне даже патриотом, без патологической русофобии, довольно консервативным во взглядах на искусство, настойчивым в требовании неукоснительной ассимиляции евреев и ярым врагом всех иудо-модернизмов и перехлестов. В общем, мы вытащили «нужного Ленина» и хорошенько обернули «примечаниями». Новиков слыл добросовестнейшим ортодоксом. Про Новикова в журнале «Знамя» говорили: мы открываем год В.В. Новиковым, а потом печатаем, что хотим. Под надежного «Новикова» Суслов лично дал разрешение готовить красивый юбилейный том: «Вот, мол, “Современник” исправляется! в утвержденном ЦК КПСС тематическом плане стояло: «В.И. Ленин о литературе, 550 стр., вступительная статья В.В. Новикова; составители В.В. Новиков и А.И. Байгушев. Примечания Т.Н. Марусяк».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
