Прокушев, как мне потом рассказали, держался на КПК достойно, но ему таки дали выговорешник, на всякий случай. Не Бог весть какое наказание, через год бы снял. Другие с такими выговорами годами работают. Тот же Софронов, который на «Огоньке». Но Юрий Львович кровно обиделся: «Я старый коммунист, а со мной так поступают! Мне не верят, что я ни копейки из гонораров себе не взял — все что было, до копейки, перевел на Музей Есенина. Ну, что они сами проверить это не могли? я справки должен им с собой носить. Да пошли вы все…» Прокушев категорически подал заявление об уходе: «Грызитесь без меня!»
Я тоже стал подумывать о переходе на творческую работу. Как раз вышла и получила хорошую прессу моя книга критики и публицистики «Точка зрения». Весь стол дома был у меня завален непристроенными рассказами, повестями, даже пьесой. А в нижнем ящике стола лежал готовым большой исторический роман «Плач по неразумным хазарам». Проскочить с ним через цензуру даже при моих связях я пока никак не мог — дергался, но в моем романе о хазарах — увы, именно «в семье» увидели аллюзии на брежневское время, в фигуре Кагана — аж самого Брежнева. Я был дико обижен и страшно колебался. Конечно, если уйти с работы, то ведь не связанный служебным положением я мог бы и на Запад «Хазар» передать — хорошие предложения у меня были. А там будь что будет. Но как вдруг — боролся-боролся с диссидентами и сам по их дорожке?
Я пока оставался в «Современнике».
Мы уговорили придти к нам директором Сергея Николаевича Семанова, уже приказ был подписан, но Семанова из журнала ЦК в последний момент вдруг не отпустило, мотивировав тем, что у партии на него свои очень, очень высокие виды. Пришел директором секретарь СП, крепкий русский прозаик, милый человек Николай Шундик, они с Сорокиным знали друг друга еще по саратовской «Волге» и хорошо сработались, но пасквилянты и Шундика начали изводить. Меня не трогали, мне только притворно слезно каялись, какую они глупость по пьянке сотворили. Но от этого мне было не легче. Уже шел на работу, повесив голову. Стыдно признаться, но даже начал разочаровываться в Русской Идее. Пока боролись с «ними» все было, как дважды два. Ты на невидимом фронте и должен выстоять. Но тут в «Современнике» «их» ни одного. На дух «их» нет. Ни один «ихний» автор даже не заходит, договора не просит. Только делай русское дело. Печатай боевые русские книги. Расти молодежь, поддерживай русскую провинцию. Какие в провинции самобытные таланты?! и вдруг такая грязь, такая свара. Мы чувствовали себя, как оплеванными. Как сами на потеху евреям нагишом раздевшиеся! Может «они» и правы, что мы — народ рабов?!
И тут в конце 1980 года произошел еще более страшный и нелепый прокол в русском лагере — Брежневу очень понравился очередной номер «Комсомольской правды», поднявшей важные для развития сельского хозяйства вопросы — о расширении птицеводства, недорогом и прибыльном. И Сам решил лично позвонить — поблагодарить редактора. Второй Ильич очень любил делать такие звонки. Он считал, что так он показывает всем, что держит руку на пульсе страны. Брежнев уже смаковал, как его поддерживающий звонок сразу разойдется по среде всех «державников». Но на беду именно в этот момент Ганичева не оказалось в служебном кабинете, а подлецы-замы (которым Ганичев доверился как русским людям) сообщили, что, мол, совершенно не знают, где их шеф, что он чуть ли вообще не ходит на работу, а, мол, работают одни они. Дешевка! но надо было знать натуру Брежнева. Помню, он (он тогда еще не был генсеком) всегда лично завозил дочку Галю по дороге в Кремль к нам на работу, сам за рулем, — он очень любил сам сидеть за рулем, — и задолго до 9.00. По Гале мы проверяли время. А тут сам генсек звонит главному редактору, а тот неизвестно где. Второй Ильич взбесился: — Подыщите ему другую работу, где не надо ходить вовремя!
В это время у нас происходит и третий сбой.
Мы подготовили штурм главной еврейской цитадели — издательства «Детская литература». Евреи давно приспособили для себя эту кормушку, в детской секции Союза писателей их было под 90 %. А у нас практически один Сергей Михалков, ну, еще два-три имени. Издательство «Детская литература» выпускало мало что дикую макулатуру, но еще и направленные книги, сознательно разлагавшие молодое поколение — отравлявшие мозги детям и подросткам. После ряда русских сигналов мне поручили подготовить закрыто обстоятельный анализ продукции издательства «Детской литературы» для принятия мер. Дело оказалось неприятнейшее — я снова должен быть рыться в помойке. Только если прежде мне приходилось разгребать и «аналитически обобщать» нечистоты, производимые за кордоном, то здесь я встретился с нечистотами сугубо внутреннего производства. Я занимался уже не столько своим «Современником», сколько «Детской литературой». Каюсь, может быть, поэтому я прозевал у себя пасквилянтов, напавших на Прокушева и Сорокина. Вовремя не засек двух неблагодарных «старух из Сказки о золотой рыбке», и мы «профилактически» не образумили их.
Но к «Детской литературе». Наши дотошные анализы поразили даже видавших виды аппаратчиков ЦК. Неужели такое у нас прямо под носом возможно? да что же «кагал» делает с нашими детьми? Срочно в противовес было создано издательство «Малыш», куда пришли русские кадры — наш русский крепкий мужик, поэт Николай Георгиевич Поливин. А издательство «Детская литература» было укреплено — главным редактором — туда пришел воспитанный Прокушевым в «Современнике» энергичный, стойкий, крепкий русским духом поэт Игорь Иванович Ляпин.
Ляпин — прекрасный русский человек. И о нем стоит сказать чуть поподробнее. В 1971-м году он пришел в издательство «Современник». Под крылышком у Прокушева и Сорокина быстро вырос и как крупный поэт-трибун с собственным самобытным лицом и как хваткий организатор. Был выдвинут издательством на учебу в ВПШ, после которой был распределен по линии партноменклатуры в мощное издательство «Советская Россия» заместителем главного редактора — по всей художественной литературе. Там себя хорошо проявил, и был ЦК партии с подачи «Русской партии» брошен на прорыв — главным редактором на эту самую «Детскую литературу». Три года (1979–1981) он вел неравную борьбу. Но провести кадровую чистку и привести за собой своих людей ему не дали — руки у него оказались связанными. Он много успел сделать. Но один в поле не воин. Еврейское лобби его постоянно ело поедом, а поддержки сверху было ноль. Он трезво оценил обстановку, понял, что практически один одинешенек в стане противника и подал заявление о переходе на творческую работу. Так мы не сумели «обрусить» еврейскую «Детскую литературу».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
