бы себе, как павлин в саду – гуляла, красивая, горя не знала.
– Ты добился того, что от меня шарахаются подданные. Павлинов хотя бы любят. А я вынуждена искать «приключения», дабы не захиреть.
Ян посмеялся. Одетый в просторную тунику с пурпурной тогой, он лежал поперек трона, ноги свешивались с правого подлокотника, а голова – с левого. Царь покачивал золотым кубком с цекубой – дорогущим вином с лацийских виноградников, которое, помнится, пил прокуратор Иудеи в одном из небезызвестных романов.
Здешнее густое и крепкое вино разбавляли водой, чтобы не опьянеть с первого глотка. Несмотря на слабую консистенцию вина в моем кубке, я чувствовала, как вязну в пространстве. Подпирая спиной колонну, шевелила размякшими конечностями и неповоротливым языком, в который будто вкололи осиный яд:
– Ты порядочный. Не пользуешься патриархальными устоями отсталого общества, а ведь наложниц тебе на блюдечке с голубой каемочкой поставляют.
Ян нахмурился и задумчиво изрек:
– Считаю, что взятая насильно женщина – это не только отвратительное преступление, но и свидетельство мужской ущербности. Со мной по-другому, – бог улыбнулся с пьяным румянцем на щеках, – матушка природа снарядила меня в поход на длинные дистанции, улавливаешь? Если мне понравится девушка, я завоюю ее без лишней крови. Блицкриг.
Царь поиграл бровями. Я вздохнула и, растягивая слова как карамель, протянула:
– Ты такой нарцисс.
– Не больший, чем остальные боги. В божественной братии в кого ни плюнь, попадешь либо в Эдипа, либо в Электру.
– И кто же ты?
– Психоанализ – не моя тема. – Ян наклонил кубок и высунул язык, на который попала пара капель. Он выбросил кубок за спинку трона – тот со звоном ударился о стену и покатился. – Я ничего не помню, но меня и не колышет. Живу сегодняшним днем.
– Ты кого-нибудь любил? – сказав это, мгновенно пожалела. Я поставила кубок в ноги – алкоголь развязывал язык, и я могла ляпнуть чего-то, что вывело бы Яна из строя. – Прости, забудь об этом вопросе.
– В твоем мире верят в переселение душ? – ответил вопросом на вопрос Ян. Его блуждающий взгляд остановился на мне.
– Кто-то верит.
– А ты?
– Нет. Наверное. Я не знаю, во что верить.
Ян сбросил ноги и похлопал по широкому подлокотнику рядом с собой. Не найдя места, где я могла бы сесть, повторила ошибку «стюардессы Веры» и взошла на пьедестал. Бог подал мне руку, чтобы я преодолела ступени и присела на нагретую поверхность из слоновой кости.
Мы оказались близко. Я могла дышать горькой миррой его кожи. От жары слезились глаза. Ян устроил правую руку на спинке трона. Я автоматом прогнулась в пояснице, иррационально избегая прикосновения, которого желала. Царь глядел на мою шею, что медленно покрывалась красными пятнами – от выпитого или от того, как натягивался канат вен под кожей его второй руки. Она обводила каменные виноградные лозы на левом подлокотнике.
Я убрала волосы за ухо, ненароком открывая шею. Дышалось тяжелее.
– А ты? – спросила я на последнем дыхании. – Во что веришь?
– В то, что вижу своими глазами. – Он улыбнулся, наклонив голову, выбивая остатки кислорода из атмосферы. – Я вижу тебя, но сомневаюсь, что ты реальна. Ты чужеродна этому миру, как острый камень в моей сандалии. Я хочу тебя, – пауза отмерилась ударом моего сердца, – освободить.
Я придержала волосы, подавшись вниз, к его лицу, потянувшемуся навстречу. Слизнув с его губ остатки вина, наполнилась его дыханием и ответила:
– Я везде иномирка. Ищу, куда прибиться. Прими меня в своей гавани, гостеприимный царь.
Ян провел кончиком языка по горячим следам моего прикосновения и расплылся перед моим взором, приблизившись. Наши губы соприкоснулись.
Он сложил кисть с ключом и крутанул – в дверях лязгнули засовы.
– Теперь нам никто не помешает, – прошептали мне в губы.
Забыв о стеснении, я села к царю на колени, впиваясь и насыщаясь им со всей страстью, будто сумасшедшая пчела – в бутон вейнита. Целовала его, подрагивая от прикосновений и яда, которым Ян наполнял меня.
Сколько лет я мечтала об этом. Сердце билось о ребра, как прибой о волнорезы – я будто очутилась в пьяной грезе…
Его ладони прошлись по бокам, очерчивая мою талию, скользнули под тунику, и я вынесла веру за скобку, потому что этого не могло происходить взаправду. Все было сном под звездным небом Ро-Куро или на нудной лекции в вымышленном медицинском университете.
Мы оторвались, чтобы взять дыхания, но прервали вдох новым, еще более развязным поцелуем. Мне хотелось большего. Яну – тоже, я чувствовала это, качая бедрами в такт слияний наших губ.
Вино вытянуло наружу скрытую демоническую сущность, которую я держала на привязи все годы, пока любимого не было рядом. Она была могущественна и могла подчинить себе даже опытного поглотителя сердец, и я отдала альтернативной Вере бразды правления – и она натянула поводья, заставляя Яна постанывать от нетерпения. Мед для ушей.
Я почувствовала прикосновение – ткань набедренной повязки оттянули, просунув пальцы между ней и нежной кожей. Меня колотило от истомы.
– Хочешь? – галантно шепнули мне на ухо.
Я закусила губу и рвано покивала. По склону моей шеи, к плечу, проложили дорожку из поцелуев. Тело разбивалось горячими осколками от скачков напряжения. Чувствительные точки пульсировали под яновыми пальцами, и я, сломав брови «домиком», жалобно смотрела то в голубой, то в синий глаз, затянутые томной поволокой. Приручил мою демоническую зверушку – Ян был безупречен в доминации. Он был великолепен в любой роли, пока его пальцы настраивали мое тело, как пианино, извлекая из инструмента новые звуки, которых я даже от себя не ожидала.
– Жаждешь большего? – прошептал бог, обжигая ухо дыханием.
– Пожалуйста… Ян.
Я отдалась танцу на раскаленных углях страсти и полностью доверилась Яну. Он подхватил меня на руки, и я, убирая с лица растрепанные волосы, целовала и ласкала горячую от солнца, вина и любви кожу, пока меня несли к дверям. Ян рассек воздух двумя пальцами, и дверной засов резво отъехал в сторону. Открыв дверь, легко втолкнул меня в новое пространство, и я упала в океан холодного шелка.
Царские покои утопали в призрачном голубом свете луны: в нем я наблюдала из-под опущенных ресниц, как Ян раздевается. Мой пьяный взгляд скользил от точеных рельефов торса к высоким окнам, от перекладин, с которых свисали волны занавесей, к чувственным приоткрытым губам, от бледных бедер, которые я импульсивно стиснула своими, к цветным изразцам на стенах. Я часто дышала, колыша влажные кудри, обнимая широкую спину и оставляя на ней алые борозды от ногтей. Наши стоны и обрывки похвалы, срывавшиеся
