– В такую жару? Мы из Москвы с собой привезли!.. Замени это… ну это безобразие на шорты, да поскорее. Догонишь на улице. Видишь, как я одет?
– Ну, вам можно! А я – простая, я так себе…
Солнце не прыгнуло на голову и плечи, как всегда озверевшее кидается с крыш Москвы, здесь тихо и ласково коснулось кожи, словно с ног до головы обцеловала стайка мелких рыбешек.
Кристина в который раз ахнула. Но при взгляде на главное здание в самом деле перехватывало дух. Мы как будто перенеслись в следующий век, а то и на два сразу. Такое здание может существовать, в самом деле, только в одном экземпляре, до серийности у технологий еще руки не доросли. Страшно даже подумать, сколько это стоит, за одно такое здание можно второй Нью-Йорк отгрохать.
От дверей, как почудилось, доносилась музыка. Когда двери распахнулись, я понял, что в самом деле только чудилось. Само здание навевает музыку, а в моей мохнатой душе нечто приподнимается, волнуется, расправляет белые крылья… это у меня-то белые?
В главном зале с полсотни человек, что вообще-то много, ведь симпозиум только для семерых. Остальные – секретарши и секретари, менеджеры и прочий обслуживающий персонал. К счастью, абсолютно нет массмедиков. Конечно, что-то в печать да просочится, и не что-то, но все же приятно, что не видишь эту назойливую ораву, по старинке считающую главными лицами на любом собрании или торжестве только себя.
С удивлением и радостью ощутил, что почти не робею, хотя здесь лица, перед мощью которых вся президентская рать – ничто. Вон стоит, окруженный кучкой почтительно слушающих, высокий и крепко сбитый массивный толстяк со свирепым и очень знакомым по портретам лицом. И хотя походит на немецкого бюргера, что в день съедает полтонны сосисок и выпивает бочонок пива, сваренного в собственной пивоварне, каждый при взгляде на него скажет с уверенностью – профессор! Он и сейчас хищно посматривает по сторонам, крылья огромного мясистого носа дергаются, ловя запахи кухни, но это все равно профессор, профессорское прет из него мощно, ведь Ломоносов оставался гением науки, хотя ломал по две подковы разом, а Мартин Лютер – великим реформатором церкви, что бывал весьма озорен в пьяных дебошах.
Это – Челлестоун, первый из школы Дитриха Мюллера, самый сильный и, пожалуй, единственный, кого из всей шестерки стоит принимать всерьез. Это Мюллер сумел объявить и навязать в качестве высших ценностей взгляды трясущегося за жизнь и свой огород обывателя. Они же были объявлены высшими общечеловеческими ценностями. Все волнительное, тревожное и непонятное с его подачи стало обывателем отметаться с ходу. Без всяких споров и дискуссий, ибо в них можно потерпеть поражение, потому Мюллер рекомендовал сразу приклеивать ярлык, который лучше всего срабатывает как раз на интеллигентах, которые и есть самые трусливейшие из обывателей. Самые ходовые ярлыки, которые по его методике сразу прекращают любые разговоры, это – фашист, нацист, националист, расист, шовинист, противник свобод… Неважно, что ничего общего затронутые вопросы с этими явлениями не имеют. Зато разговоры сразу испуганно обрываются, а от того человека, на которого кто-то указал пальцем и крикнул «Да вы, батенька, фашист!.» сразу же шарахаются во все стороны, едва не выбрасываясь из окон.
Да, то была великая победа школы Дитриха Мюллера, юсовца немецкого происхождения, чьим первым учеником стал Челлестоун. Челлестоун развил, дополнил, умело применяет на практике, ибо для Мюллера это была больше игра, он создавал модели и откровенно презирал тех, кто им следует, а Челлестоун внедряет в жизнь с полной верой в правильность и сверхценность этой модели.
В трех шагах левее точно так же толпятся вокруг невысокого и подтянутого мужчины, аристократа с ястребиным лицом. Почему аристократа, не знаю, но такими представляю ученых викторианской Англии. Профессор Соммерг, подумал я, вам хорошо подошел бы напудренный парик с косичкой. И с бантиком на косичке. Но, увы, вас опередили панки и мексиканцы.
Челлестоун благодаря своему росту сразу заметил меня. Он всегда все замечает, я вижу по его работам, на все реагирует быстро и неожиданно… для всех, но не для меня.
Я смотрел, как он раздвинул толпу и двинулся, как ледокол, в мою сторону. Голову слегка втянул в плечи, мне его поза показалась похожей на боксерскую стойку. Он и походил на боксера-тяжеловеса в отставке, эдакого экс-чемпиона, теперь тренера высшей лиги.
– Вольдемар! – сказал он громогласно. – Хоть вы и прячетесь за неким железным занавесом, но мы знаем ваши портреты…
Моя ладонь утонула в его громадной пятерне. Я задержал дыхание, а когда он освободил мои слипшиеся в одну побелевшую массу пальцы, попробовал осторожно пошевелить ими, чтобы туда пошла кровь. Челлестоун обернулся, гаркнул зычно:
– Соммерг!.. Черт, Соммерг!
Соммерг выбрался из окружения, бросил на Челлестоуна ядовитый взгляд, а мне сказал с исключительнейшей вежливостью:
– Добро пожаловать, мистер Владьимир! Мы рады видеть вас… Меня зовут Джастин Соммерг, я профессор, а не черт, как почему-то решил мистер Челлестоун…
Мы обменялись рукопожатием, Челлестоун оглушительно хохотал. Заслышав наши разговоры, от другой группы отделился очень живой господин, румяный, с бакенбардами, взлохмаченный, с блестящими, как у цыгана, глазами, весь шустрый и подвижный, как ртуть. Я узнал лучшего инфиста Франции Шарля де Лакло, видел портреты на его сайте. Он пошел к нам быстро, на ходу разводя руки. Я даже подумал, что кинется мне на шею, но господин лишь крепко сжал мне ладонь обеими руками, сказал с жаром:
– Как я рад!.. Вы Владимир Факельный?.. Ух, я вас представлял старше!.. Владимир, как насчет этого нового месторождения нефти у берегов Африки?.. Давайте шарахнем по прибрежным государствам… надо посмотреть их собачьи имена на глобусе, идеей восточных единоборств? Представляете, негры визжат и кувыркаются в кунфу, как какие-нибудь обезьяны-юсовцы! Передерутся, а мы тем временем введем там военный режим с последующим…
Я кое-как освободил длань, пальцы у него твердые и горячие, а он, смотря мне в лицо живыми цыганющщими глазами, тут же продолжал жизнерадостно:
– Тогда солипсизмом! Негры ж не знают, что это такое!.. Шарахнем так, что по всем их замбабвам побредут придурки, твердящие, что, кроме них, никого на свете и самого света тоже нет… А мы тем временем моментальненько приберем к рукам…
Я не успел отказаться, Челлестоун расхохотался громко и нагло, глазки его стали совсем маленькие, медвежьи, заявил авторитетно:
– Вольдемар, не слушайте…. Кстати, в соседнем зале уже накрыли на стол.
Для Лакло это был рев медной трубы, зовущей на бой с бифштексами, он ринулся вперед, волоча меня. Я высвободился, Лакло унесся, а Челлестоун посмотрел ему вслед с выражением непередаваемого презрения, сказал достаточно громко, чтобы слышало его и чужое окружение:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
