адски тяжелую рацию и пулемет. По дороге мне встретились два вьетнамских бойца, которые везли на тачках мешки с рисом. Я скинул с себя рацию и застрелил обоих. Судя по гулу моторов, подтягивались еще самолеты, но я их не видел: деревья заслоняли обзор.
А потом весь мир взорвался. Все деревья, все до единого, пригнулись, словно трава на ветру. Будто великан протянул с неба исполинские руки и раздвинул заросли. Ну а я двинулся дальше. Я направлялся к тому месту, где мы угодили в засаду.
Видавшие виды «хьюи» сели на рассвете.
Медики отыскали меня там, где я аккуратно собрал трупы своих ребят — ну, тех, кого смог отыскать. Я выложил их аккуратным рядком, вернув оторванные части тел их владельцам. Лица прикрыл пальмовыми ветками. Сложил руки на груди тем, у кого они были. Помню, с какой тщательностью я все это проделал. Мне казалось, что если я наведу подобие порядка, то хоть как-то скомпенсирую и уравновешу тот хаос, среди которого ребята приняли свою смерть.
Еще до того, как сели вертолеты, я взял мачете Паппаса и изрубил то, что осталось от убитых мной вьетнамских солдат. А потом вернул мачете Паппасу, сунув его ему в рюкзак.
Двое медиков уложили меня на носилки, решив, что я ранен. Подняли их, понесли, уронили, подняли снова. Сделали мне укол в руку. Вертолет взлетел. Ветер задувал в кабину сгустившийся под утро туман. Кто-то прижал мокрую тряпицу к моему кровоточащему глазу. Здоровым глазом я увидел, как солдат достал ампулу морфия, расстегнул на мне ремень и сделал еще один укол — в пах. Я почувствовал несказанную легкость, все поплыло перед глазами. Перед моим взором предстал Эрни Бэнкс, бьющий по мячу, который, вращаясь в воздухе, полетел в левую часть поля. Толпа болельщиков вскочила и заревела от восторга. Белоснежные футболки зрителей особенно четко выделялись на фоне увитой плющом стены стадиона «Ригли-филд». Лучший удар за всю историю бейсбола. Потом мне привиделась жвачка, подпрыгивавшая во рту рядового.
— Он истекает кровью, — раздался голос медика, гулким эхом отозвавшийся в моей голове. Мне показалось, что он донесся откуда-то издалека.
Мне захотелось сказать, что это не моя кровь. Я легко отделался: поцарапан глаз да пара мелких порезов на лице. Я попытался сказать, что не ранен, но мне помешал чудесный, славный, милый, очаровательный морфин.
Медик навис надо мной:
— Сержант, ты меня слышишь?
Я поднял руку и попытался кивнуть пудовой головой.
Откуда ни возьмись появилась рука с мокрым полотенцем и вытерла мне лицо.
— Мы слышали тебя по рации. Вот это было шоу! Как ты вообще отыскал их базу? Нет, честно скажи, как? Ребята записали твои переговоры — все честь по чести. Ну ты даешь, сержант! Командование бригады сейчас срется от восторга. Они все там охерели от того, что ты сделал. Кстати, как тебя зовут? Слышь, сержант, как звать тебя, а?
После того как я закончил рассказ, мы некоторое время лежали в кровати, не прикасаясь друг к другу. Я натянул одеяло до подбородка, надеясь скрыть рубец на шее. Впрочем, она его уже видела много раз.
— На следующей неделе меня представили к медали, — наконец продолжил я. — Политика чистой воды. Понимаешь, дела во Вьетнаме уже достаточно долго шли не лучшим образом, а тут такой повод. Есть чем порадовать общественность. Мне продолжать?
— Да.
— Если хочешь, я могу и помолчать.
— Что было дальше? — спросила она.
— Ко мне в госпиталь пришел какой-то майор. Нацепил мне на пижаму побрякушку. Помню, что пижама была синяя. И тапочки ей в цвет. Пол в больнице был серый, цементный, а из окна виднелось море. Синее. Как пижама.
— И ты это помнишь?
— Ты же знаешь, я очень хорошо запоминаю всякую ненужную херню.
Затем я рассказал, как еще через неделю пришло письменное извещение о том, что меня представляют к другой медали, еще круче первой.
— У моей койки столпились врачи, медсестры и принялись аплодировать. Сам не знаю, зачем меня так долго мариновали в госпитале. Никаких серьезных ранений у меня не было. И вообще все награждение — это бред. Я пытался объяснить, что, по правилам, к медали представляют, когда есть хотя бы один свидетель твоего подвига. А какие, черт подери, свидетели в моем случае? Никого в живых не осталось. Перебили весь отряд. Я один остался. Никто ничего не видел. Да и вообще я ничего такого особенного не сотворил. Наоборот, именно я нес ответственность за все случившееся.
— Хватит, не терзай себя, — остановила меня она. — Если не хочешь рассказывать дальше, лучше остановись.
Но мне это было уже не под силу. Все эти годы я утаивал от жены правду, и теперь, когда ее не стало, мне хотелось выговориться. Выложить всю подноготную.
— В общем, когда я начал возражать и завел речь про свидетелей, на меня посмотрели как на сумасшедшего. Сфотографировали вместе с майором. А потом сказали, что никаких свидетелей не нужно — все слышали мои переговоры по рации, и этого вполне достаточно. Все зафиксировано. Оказывается, я спас бригаду. Если бы не я, то северяне напали бы на нас на следующий день. Никто не знал, что они прячутся в той долине. Эта база была вроде сортировочной станции на тропе Хо Ши Мина. Северяне меньше чем за двое суток проложили дорогу. Прямо у нас под носом. И об этом никто не знал. Я обнаружил северян по чистой случайности. И по той же чистой случайности остался жив. — Я перевел дыхание. — А о моем подвиге все болтали и болтали. Никак не могли заткнуться. Ко мне приходили обниматься медсестры. Мое фото напечатали на первой странице «Старз энд страйпс». Отправили экземпляр моим родителям. В Америке газеты тоже трубили обо мне. Обо мне печатали статью на той же самой странице, что и о Макнамаре и Джоне Ленноне, который объяснял, почему «Битлз» популярнее Иисуса. Потом на базе ребята жали мне руку. Повысили в звании — шлепнули еще одну соплю на рукав. Никогда в жизни мне не было так стыдно.
— Потом тебя отправили домой?
— Некоторое время я лежал в больнице в Пусане. Это в Корее. В глаз попала инфекция, вот меня и посадили на карантин. Потом отправили на самолете в Японию. А после перевели на новое место службы.
— Несмотря на проблемы с глазом?
— С глазом некоторое время все было нормально. Потом стало чуток похуже, и вдруг я резко перестал им видеть. Ну, почти перестал. Проснулся однажды утром, и ощущение было такое, что
