И именно в этот вечер, поддавшись тоске и одиночеству, Луиза впервые ответила на поцелуй Роберта. До этого она лишь позволяла ему себя целовать. В ней вдруг против воли пробудились скрытые желания. Хотя Роберт казался ей довольно привлекательным, она не хотела заводить с ним роман, что с самого начала ясно дала ему понять.
Луиза думала, что знает его уже достаточно хорошо. Недостатков у него нашлось множество, но она была с ним терпима как ни с кем, постоянно напоминая себе, что он пытался защитить ее и остался рядом с ней, когда ей был нужен друг. С ним оказалось очень весело, если у него водились деньги, он бывал непозволительно щедр, если же не было, то не гнушался занимать у нее, порой забывая возвращать долг. Когда он был в настроении, то мог всучить покупательнице почти все, что угодно, но ему это слишком быстро надоедало, он выказывал решительное предпочтение молоденьким и хорошеньким клиенткам, в особенности замужним, остальных умудрялся сваливать на других продавцов. Не пользуйся он покровительством мистера Элленби, чем однажды не преминул похвастаться, он бы не задержался надолго у Уорта. Тот был, безусловно, очень терпелив.
— Это все ты виновата, — Роберт дружелюбно отвечал Луизе, когда она пыталась урезонить его, заставить быть более ответственным. — Разве можно быть сосредоточенным и трудолюбивым, когда ты разрушаешь каждый день моего существования, отказываясь верить, что я в тебя по уши влюблен.
И так было всегда. Даже в шутку он умудрялся переложить вину на кого-то еще, но был при этом настолько обаятелен и улыбался такой обезоруживающей улыбкой, что не простить его оказывалось невозможно.
Евгения проявила поразительное милосердие к заговорщику Орсини, пытаясь спасти его от казни. Она считала, что ему надо сохранить жизнь. Он был итальянским патриотом, решившим убить императора, чтобы это террористическое деяние подвигло Францию на революцию, что, в свою очередь, послужило бы примером для Италии, которая стряхнула бы иго австрийского владычества. Императрица осуждала методы насилия, но в душе была солидарна с мечтой революционеров о свободном отечестве и убедила мужа, что пришло время исполнить свое давнее желание и освободить Италию, в которую он влюбился еще в юности. Луи Наполеон стал готовиться к войне.
Луизу приводили в отчаяние все эти приготовления: марширующие солдаты, плакаты с патриотическими призывами на стенах, газетные статьи, в которых говорилось о тирании и агрессивности Австрии. Луиза думала о том, сколько людей будет убито и ранено, сколько останется вдов и сирот. Она постоянно вспоминала Пьера, чаще встречалась с Робертом, тот ошибочно принимал ее потребность в общении за более глубокие чувства и с новой надеждой стал дожидаться возможности переспать с ней.
Войну объявили в конце апреля, а несколько дней спустя, теплым майским днем император уезжал на итальянский фронт. Луиза нарушила свое правило никогда не смотреть на императорские процессии. На улицах были толпы людей, и в давке ее оттеснили в первые ряды, когда показался император со своим эскортом, и все стали радостно кричать и приветствовать его. Луиза увидела Пьера. Он проехал на расстоянии вытянутой руки. Тут ее оттеснила толпа, и он пропал из поля ее зрения, но в последнюю секунду, неожиданно для себя самой, она крикнула:
— Пьер! Удачи!
Каким-то чудом он ее услышал. Пьер обернулся в седле, но так и не увидел, как она помахала ему на прощание.
Война оказалась непродолжительной и кровопролитной. В начале июня была одержана великая победа при Мадженте. В Париже в честь этого события палили пушки. Через несколько дней красильные фабрики работали на всю мощность, и вскоре на прилавках Уорта лежали рулоны пурпурных тканей — тканей цвета мадженты — шелковых, парчовых, шерстяных. Рекой полились заказы на платья такого цвета, а почти сразу же вслед за этим возник спрос на новый оттенок, названный сольферино в честь триумфального разгрома австрийцев французской армией в одном местечке на севере Италии, носящем это название. Дел было столько, что даже Роберт был вынужден поднапрячься за своим прилавком, что было ему совсем не по душе. Но еще больше Роберт обозлился, когда получил письмо с приказанием немедленно возвращаться домой. У его отца, здоровье которого улучшилось, случился рецидив. Роберт, знавший, что его мать может поднять суматоху из-за чепухи, был уверен, что все далеко не так плохо, как она пишет. Но надо было ехать.
— Мне осталось обучаться два месяца, — сообщил он Уорту, — я с радостью вернусь сразу же, как только улажу все дела дома.
Уорт вздохнул про себя. Ему бы очень хотелось больше никогда не видеть этого молодого человека, испорченного и слабовольного, профессиональный уровень которого был ниже среднего. Уорт не предвидел ничего хорошего для семейного дела Престбери, когда управление перейдет Роберту, но себя ему упрекнуть было не в чем — он сделал все возможное, чтобы хоть чему-то обучить этого молодого лентяя.
— Отлично, Престбери. Передайте мой самый теплый привет мистеру Элленби.
Роберт удивился:
— Э-э-э… да, мсье Уорт.
Когда он вышел из его кабинета, Уорт сел в кожаное кресло и в раздражении швырнул на стол перо, которое держал в руке. По реакции Роберта было очевидно, что этому эгоистичному повесе и в голову не пришло лично выразить признательность своему благодетелю, мистеру Элленби, дважды в год щедро увеличивавшему то мизерное содержание, которое выделил ему отец. Уорт терпеть не мог неблагодарности, особенно к таким добрым людям, как мистер Элленби.
Уорт стал рассматривать свои последние эскизы. Расширить кринолин еще больше казалось уже невозможно, к тому же он смертельно от него устал. Он недавно придумал новый вид юбки, клиньевой юбки, и, хотя ткани на нее уходило еще больше — зачастую до двадцати — тридцати метров, юбка имела изящные контуры, у женщин она пользовалась огромным успехом. Но женский пол был по-прежнему одержим кринолином и ни в какую не соглашался его отменить. Им, казалось, было безразлично, что он очень неудобен: были случаи, когда из-за него женщина заживо сгорала в своей клетке из обручей, задев юбкой огонь в камине или опрокинув лампу или свечу. Более того, Уорт уже давно считал кринолин совершенной нелепостью, ведь за несколько месяцев до войны пришлось в Тюильри сократить число гостей, чтобы там могли уместиться все эти громадные юбки. Даже актрисы в театрах и в опере надевали кринолин, хотя действие могло происходить в средневековье или в Древней Греции, и эффект от представления был просто смехотворный. Никто не разделял его желания переменить силуэт, и меньше всех — его обожаемая Мари.
