— понимая, что, возможно, видит её в последний раз.
— Куда поедешь? — спросил наконец, небрежно откидываясь на спинку высокого кожаного кресла.
— Для начала — отдыхать, — она не видела причин скрывать. — А потом… Видно будет.
Диего задумчиво кивнул, покосился на флешку — вот он, путь наверх, ради которого придётся её потерять. Хотя… Он давно её потерял, вернее, не владел никогда. Не давая себе передумать, Диего взял ручку, поставил размашистую подпись и кивнул.
— Желаю удачи.
— Тебе тоже, — тихо ответила Даниэлла.
Наверное, ей надо было что-то чувствовать. Хоть что-то: злость, обиду, а может, грусть. Но внутри не осталось ничего. Даниэлла шла к выходу, не обращая внимание на уже бывших коллег, равнодушно скользя взглядом по стенам, редким картинам, к лестнице. Вниз, почти не касаясь дубовых перил, быстрее наружу, на волю, из здания, враз ставшего чужим. В глаза ударило солнце, тёмные очки тут же упали на нос. Шаг, другой на встречу пустоте — сейчас она сама стала ею — пустотой, лёгкой, как листок, оторвавшийся от дерева.
Ночью на берегу Даниэлле казалось, что она взорвалась. Лопнула, как воздушный шарик, только ошмётки в разные стороны. Именно тогда, в оглушительной тишине собственного одиночества стало ясно — хватит. То, что раньше мелькало обрывистыми мыслями, стало чётким, осознанным решением. Стоит сообщить о нём родителям — не сейчас, позже, когда будет уже далеко от Рима — вынести сейчас допрос с пристрастием Даниэлла бы просто не смогла. Сдать квартиру — долго ждать не придётся, позвонит риелтору, как только доберётся до дома. А потом… Куда потом и что вообще будет потом представлялось слабо. Хотелось просто бежать прочь от знакомых мест и знакомых лиц, отдышаться и попытаться заполнить пустоту внутри хоть чем-то. Новыми эмоциями, новыми лицами, новыми впечатлениями. Залечить то, что сломалось, а после думать, как жить дальше.
Делать вид, что всё в порядке, улыбаться, держать спину прямо — выдержки хватило ненадолго. Стоило закрыть за собой дверь квартиры, и хрупкий стержень, едва собранный к утру, склеенный липкой лентой, чтобы спокойно поговорить с Диего, с треском переломился. Даниэлла прислонилась к стене, прикрыла глаза и медленно сползла на пол. Подтянула к груди колени, спрятала в них лицо и тихо, беспомощно всхлипнула. Ей было стыдно. За то, что не может взять себя в руки и успокоиться. За то, что глупые слёзы душат, поднимаясь к горлу, и она ничего, совсем ничего не может с этим сделать. Всю жизнь смотрела на любовные драмы сверху вниз, точно зная — её это не коснётся. А когда коснулось, сразу ударило наотмашь, вышибая дух.
Умом понимала — это всё глупо, глупо, глупо. И страдать по сути не о чем и не о ком. Но сердце, годами молчавшее, вдруг заявило о себе такой острой болью, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Она ведь ничего так и не узнала о Рико: чем он живёт, чем дышит, что любит. Только с определённой ясностью понимала, что рядом с ним почувствовала себя иначе. Непривычно ярко. Так было однажды, когда на втором курсе в институте попробовала кокаин — кто-то притащил на вечеринку. Тогда Даниэллу напугали ощущения: словно докрутили резкость до максимума, а цвета обрели сотню дополнительных оттенков. И чувство того, что ты всемогущ, можешь свернуть горы одним щелчком, не глядя раскрыть любое дело. Рядом с Рико было так же, только в разы сильнее, а теперь это чувство у неё отняли. И если наркотики достать не проблема, было бы желание, Даниэлла знала — ничто не даст и малой толики тех эмоций. Элементарная ломка, от которой не сбежать, которую надо просто пережить. Именно поэтому Даниэлла позволила себе стать слабой. Ненадолго, пока не отпустит.
В начале сентября Вербания ещё встречала туристов, хотя с каждым днём их поток становился всё меньше. Даниэлла сняла небольшой домик на берегу озера и первое время почти никуда не выходила, покачиваясь в плетёном кресле, наблюдая за тем, как белоснежные вершины Альп то скрываются в молочной дымке облаков, то сверкают на солнце. Лениво тянула розовое вино, бездумно сворачивала тонкие ломтики прошутто в рулетики и много курила. Тишина, неизменный пейзаж за окном, неспешная поступь осени — постепенно боль начала тускнеть.
Ничего не стоило вернуться в Станьо и поговорить с Рико. По-настоящему поговорить, без претензий и обид, но… Гордость не позволяла. Возможно, он действительно влюбился в неё. Может, хотя бы в этом не врал. Даже тот факт, что Карла была в его жизни, когда они встретились, уже не трогал — Даниэлла поняла и приняла это. Так тоже бывает. Но стоило представить, как он посмотрит на неё, всем своим видом говоря: «Я так и знал, что ты вернёшься», и желание угасало, оставляя после себя новую горстку пепла.
Несколько раз звонила мама, пытаясь выяснить причину увольнения и внезапного отпуска. Потом в ход пошла тяжёлая артиллерия, и синьор Бьянччи грозился приехать и вправить мозги непутёвой дочери, бросившей карьеру на самом пике. Даниэлла устало отшучивалась, потом уверяла, что всё в порядке, а под конец крикнула, что это её жизнь и она сама может решать, как ею распоряжаться. Пожалуй, с криком был перебор — не привыкшие к проявлению бурных эмоций дочери родители отстали, и снова стало тихо.
Верхушки деревьев даже днём светились золотом, будто подсвеченные утренним солнцем, когда Даниэлла задумалась, наконец, о том, что делать дальше. Мозг, уставший от вина и никотина, с радостью выдал десяток идей, каждую из которых стоило как следует обдумать. И к началу января, когда снег от вершин спустился к кромке леса, решение было принято. «Рико тут совершенно ни при чём», — уверила себя Даниэлла, плотно сомкнув губы. Решительно закинула чемодан в багажник и в последний раз посмотрела на озеро. Спустя полчаса она уже ехала навстречу новой жизни. В Ливорно.
52. В плену сожалений
Рико проиграл. Он понял это, когда Даниэлла не ответила, даже звука не произнесла после того, что они только что испытали. Безусловное, оглушительное единение, когда не просто дышишь одним воздухом — одни лёгкие на двоих. Сейчас в нём было
