— Нет. К превеликому сожалению, я не мог бросить старого викария, мне пришлось остаться с ним.
— И тем не менее прошлой ночью во двор конюшни пришел кто-то другой. Верно я говорю, Аннелиз? — Фолкнер обратился к девушке. Он сочувственно смотрел на нее. Несмотря на то, что он произносил слова мягко и сдержанно, Аннелиз вздрогнула и испуганно посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. А Фолкнер продолжал как ни в чем не бывало:
— В конюшню пришел молодой человек, идеалист по натуре. Которого в темноте легко можно было принять по ошибке за преподобного Эдвардса.
— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Аннелиз еле слышно.
— Неправда, — так же спокойно, не повышая голоса, говорил он, — вы просили помощи у Дейви Хемпера, у мистрис Хаксли. Вы просили помощи также у преподобного Эдвардса. И, осмелюсь предположить, обращались к Бертрану Джонсону. Короче говоря, вы настолько отчаялись, что просили бы любого, кто, по вашему мнению, согласился бы помочь вам. Верно я говорю?
Девушка не просто побледнела. Лицо ее стало землистым, как у мертвеца. Слезы покатились по щекам. Она напоминала животное, попавшееся в ловко расставленную западню.
— Я никогда не хотела… Я клянусь вам… Я даже не догадывалась до тех самых пор, как Дейви… Но и тогда…
— Но и тогда у вас не хватило духу, чтобы выдать властям родного отца. Я верно говорю?
Она подавленно кивнула. На нее было жалко смотреть. Бессознательно Эдвардс обнял ее рукой за плечи. От его прикосновения она вся содрогнулась и отпрянула в сторону.
— Лучше не делайте этого, — предупредил Фолкнер. Сам он даже и не пытался приблизиться к Аннелиз, не только прикоснуться. Он просто смотрел на нее со смешанным чувством гнева и сострадания. Сара поняла, что навсегда запомнит его взгляд.
Она почувствовала в животе боль. И с пронзительной ясностью поняла, что же произошло. Но этому не хотелось верить. Не дай Бог, что ее кошмарная догадка окажется правдой.
— И это он убил цыган? — задал вопрос Фолкнер.
Аннелиз кивнула.
— Но почему?
Аннелиз низко склонила голову. Ей было стыдно и горько говорить об этом. Сбиваясь и всхлипывая, она рассказала им все.
ГЛАВА 44
Солнце уже клонилось к закату, когда возле гостиницы стали собираться деревенские женщины. Фолкнер вошел в зал. Морли, как обычно, был занят своими кружками.
— Чего вы желаете? — задал он привычный вопрос. Голос был хриплым от усталости, глаза нервно бегали по сторонам.
— Правду, — сказал Фолкнер. — По-моему, мне теперь все до конца известно, но я хотел бы еще раз убедиться и выслушать вас.
— Я не понимаю, о чем вы говорите. Если вам хочется пива — пожалуйста. А если нет, не мешайте мне заниматься своими делами. Аннелиз куда-то запропастилась… Как будто ей неизвестно…
— Она в приходе, у священника. Там она и останется, пока мы не доведем дело до конца.
— Какого черта?..
— Цыгане застукали вас, не так ли? — спросил у него Фолкнер почти дружелюбным тоном. — Они частенько шатаются по ночам. Такая уж у них привычка. И они увидели что-то такое, чего им знать не полагалось. Вот почему вы их прикончили.
Он наклонился через стойку. Морли смотрел на него в упор, застыв от испуга и изумления. Он был не в состоянии отвернуться и отвести глаза. Фолкнер продолжал:
— Затем Дейви попытался вас немного пошантажировать, и ему тоже пришлось отправиться вслед за цыганами. Правда, признаюсь честно, мне не совсем понятно, что же случилось с последним. Но у Бертрана было отзывчивое сердце. Он чутьем догадался, что Аннелиз загнана в угол, и пытался помочь ей.
Фолкнер выпрямился. Ему хотелось поскорее покончить с делом.
— Поэтому вы решили заодно разделаться и с ним. Или, может, вам показалось, что это Эдвардс? Когда вы поняли, кто ваша жертва? Когда Бертран повернулся и увидел вас?
Лицо трактирщика исказилось злобной гримасой. Он с силой грохнул кружкой по стойке, так, что в ней осталась вмятина, и бросился к Фолкнеру.
— Господи, да я тебя…
— Что вы меня? — слегка удивился Фолкнер. Он был очень спокоен. Он мгновенно ухватил рукой ворот рубашки Морли и пережал ему горло. Трактирщик беспомощно хватал ртом воздух. Фолкнер крепко прижал его к стойке, ноги Морли задергались, руки бессильно повисли вдоль, тела. Фолкнер угрожающе сказал:
— Я не такой, как другие. Убийства — моя профессия. Уж вам-то было бы необходимо знать об этом.
В ответ послышалось что-то нечленораздельное. Фолкнер усилил хватку и вкрадчиво спросил:
— Ну, как вам это ощущение? Нравится? Вряд ли? Примерно то же самое вы сможете испытать на виселице. Если, конечно, вас к ней приговорят. Скорее всего, вас не повесят. За то, что вы натворили, за все ваши преступления полагается дыба и четвертование. Насколько я наслышан — это гораздо хуже.
Морли побагровел, глаза выкатывались из орбит. Фолкнер чуть-чуть отпустил его и с силой оттолкнул от себя. Морли ударился спиной о стену и принялся жадно хватать ртом воздух.
— Но вы можете поступить иначе, — предложил ему Фолкнер. — Дайте Аннелиз возможность жить, как ей хочется, обеспечьте ее и можете спокойно уходить со сцены. И тогда, Морли, можете считать, что Господь вас простил.
Он повернулся к двери. Ему хотелось уйти, ему было тошно смотреть и дышать одним воздухом с этим омерзительным созданием. У дверей он остановился, обернулся и предупредил:
— Советую вам сделать правильный выбор.
Женщины стояли возле гостиницы и молча смотрели, как Фолкнер уходит. Когда он вышел на дорогу, они медленно, но неумолимо двинулись к дверям.
Фолкнер вернулся в дом Сары. Там его ждали сэр Исаак и Криспин. Они сидели в утренней зале подавленные и растерянные. Сэр Исаак задал один-единственный вопрос:
— Когда вы его заподозрили впервые?
— Когда Сара ночью пришла в гостиницу, — ответил Фолкнер. Злость и отвращение уже покинули его. Но во всех его движениях и жестах ощущалась глубокая скорбь. — Морли примчался в комнату Криспина, как только услышал шум. На нем была ночная рубашка. Что, впрочем, вполне понятно. Ведь ему полагалось спать. Но он забыл снять башмаки. Когда же окончательно выяснилось, что Джастин Ходдинуорт все еще в Лондоне, а Эдвардс совершенно не подходит на роль подозреваемого, мне неожиданно вспомнилась эта деталь.
Сэр Исаак кивнул, и в зале снова воцарилось напряженное молчание. Некоторое время спустя он снова посмотрел на Фолкнера и заговорил:
— Не кажется ли вам, что в некоторых событиях прямо-таки видно предначертание судьбы? Словно это часть некоего колоссального замысла, если так можно выразиться. Как по-вашему, возможно ли такое?
