— Что? — растерянно пробормотала она, от ужаса не понимая, о чем он.
Летняя сорочка едва прикрывала соски, и Линор судорожно прижала к груди руки.
— Хватит разыгрывать передо мной неприступность! — закричал Эрик.
Отбросив меч, он опустился на колени, схватил подол рубашки и разорвал ее значительно выше колен, обнажив бедра.
Линор закричала так пронзительно, что собаки во дворе начали лаять. Внезапно совсем рядом послышался голос Марии, громко окликающей дочь.
Трясущимися руками Линор отчаянно пыталась стянуть края разорванной сорочки, но Эрик с силой ударил ее по щеке и разорвал ткань еще дальше. Линор задрожала, подняла руки к лицу и спросила умоляюще:
— Эрик, что ты делаешь?
Однако это лишь воспламенило его и придало решимости. Перепуганная красавица попыталась съежиться, но он наступил на ее правую ногу, а левую оттянул в сторону, так что она оказалась распростерта на полу. Загрубелыми руками схватив голое бедро, он принялся выворачивать мягкую бледную плоть.
— Эрик! — завопила она от боли и ужаса.
— Где роза? Покажи мне доказательство!
В конце концов до нее дошло.
— Мое родимое пятно? — тяжело дыша, спросила она. — Это все из-за моего родимого пятна?
Продолжая стискивать пальцами ее бедро, он прошипел:
— Покажи мне. Сядь и покажи мне его, или я сломаю тебе шею прямо сейчас, а не потом.
С трудом сдерживая рыдания, Линор села и нервным движением задрала край сорочки выше места разрыва. От этого зрелища сердце у Эрика заколотилось. Даже истерзанная, она была чудо как хороша, но он не стал задерживать взгляд на ее лице — то, что было ниже, гораздо больше привлекало его внимание.
— Проклятье! — взревел он. — Шлюха! Сука! Проститутка! Дрянь!
Он в ярости разорвал сорочку снизу доверху и толкнул Линор на пол; теперь она лежала перед ним, полностью обнаженная, и жалобно поскуливала от страха.
— Ты опозорила всю семью и потому умрешь…
— Как опозорила? — истерически взвизгнула она.
— Линор! — Мария стояла в дверях, опасаясь войти. — Племянник! Оставь ее!
Эрик бросил на тетку презрительный взгляд. За ее спиной жались слуги.
— Не смей говорить мне, что делать, тетя. Я твой сеньор, а ты вырастила шлюху, проститутку, которая раздвигает ноги перед любым, кто попросит…
— О чем ты?
Линор разрыдалась, пытаясь стянуть края сорочки, чтобы прикрыться.
Эрик в ярости ударил ее по рукам, схватил нож и приставил его к обнаженной груди.
— Даже не думай скрыть свой позор! Ты отдалась слуге Конрада!
— Не знаю я никакого слуги Конрада! — запротестовала она, заливаясь слезами.
И тут услышала голос матери, произнесший:
— Кто это… ох! Маркус! Сенешаль…
Услышав это имя, Эрик вскинул голову.
— Ага! Признаешься!
— Я никогда не встречалась с ним! — закричала Линор. — Меня же заперли!
— Она не встречалась с ним, Эрик. Я единственная говорила с Маркусом, — робко сказала Мария.
Эрик презрительно фыркнул.
— Ты старая дура! Она спуталась с ним прямо у тебя под носом, а ты и понятия не имела!
— У тебя есть доказательства? — в отчаянии воскликнула Линор.
— Роза! Роза — вот доказательство! Он описал твою прелестную маленькую розу!
Перехватив нож левой рукой, правой Эрик снова развернул бедро Линор, но на этот раз, под ошеломляющим воздействием теплой плоти, его рука скользнула к родимому пятну и даже выше. Громко рыдая и не осмеливаясь двинуться, она испуганно смотрела на его руку.
— Ты отдала то, что тебе принадлежало. Так что теперь это общее достояние…
— Роза! — во внезапном озарении воскликнула Мария. — О господи, роза… Остановись, Эрик, умоляю, отпусти ее. Это я рассказала ему о розе! Это мой грех, не ее!
Юноша, прищурившись, посмотрел на тетку.
— Жалкая отговорка, чтобы защитить шлюху, — прохрипел он и снова вернулся к тому, что так манило его между бедрами Линор.
В ушах грохотал пульс, рука скользнула еще выше, голова кружилась от яростной борьбы между желанием и отвращением. Линор безутешно рыдала, но не могла даже закричать — голос отказал ей.
Мария, в ужасе от того, что натворила, бросилась к ним. Воспользовавшись тем, что внимание Эрика отвлечено, она выхватила у него нож и приставила ему к горлу. Не веря собственным глазам, он внезапно осознал, что его обезоружила старая женщина.
— Отойди от моей дочери! — приказала она. — Похотливый пес!
— Не смей разговаривать со мной таким тоном! — высокомерно бросил он.
Она сильнее вдавила в его тело кончик ножа. Он дернулся и слегка отодвинулся, злобно глядя на нее.
— Это все я, — повторила Мария. — Он целую вечность проболтал внизу со мной, и я забылась. Рассказала ему о родимом пятне, по ходу одной истории из ее детства, Эрик… а он даже, казалось, не очень внимательно слушал. Я понятия не имела, что он может сделать с тем, что я рассказала ему, но это моя вина, а не Линор. Убей меня, если твое преувеличенное чувство чести требует крови.
Некоторое время Эрик изумленно таращился на нее, главным образом потому, что никогда не слышал от своей тетки таких длинных речей, да к тому же произнесенных столь категоричным тоном. Под угрозой ножа она заставила его отойти от Линор, встала между ними и свободной рукой подтянула халат, чтобы дочь могла схватить его. Неудержимо дрожа, Линор встала, накинула халат и отвернулась от них, все еще рыдая, но теперь уже от облегчения.
— Возьми меч, Линор, — приказала Мария, не сводя взгляда с Эрика.
Та с трудом подняла меч, уперев острием в пол и сжимая рукоятку трясущимися руками.
— Бог свидетель, племянник, она даже не видела его из своего окна. Если бы они встретились на улице, то не узнали бы друг друга. — Повернув острие ножа к себе, она протянула рукоятку Эрику. — Убей меня, если считаешь своим долгом наказать преступницу.
— Мама… — в ужасе прохрипела Линор.
Эрик неуверенно переводил взгляд с одной на другую.
— М… Маркус сказал, что ты соблазнила его. Маркус честный человек.
— А я честная мать, а это твоя невинная кузина, — твердо заявила Мария и снова протянула ему рукоятку ножа.
В конце концов Линор справилась с собой настолько, что вытерла лицо и жалобно спросила:
— И мой брат поверил, что я…
— Да! — с вызовом заявил Эрик, снова в порыве праведного гнева. — И его величество тоже, конечно.
Совершенно потерянным, ломким голосом Линор спросила:
— А менестрель Жуглет?
— Нет, — ответил он после паузы.
Чувство справедливого негодования мгновенно растаяло, точно дым.
