— Нет, — ответил он после паузы.
Чувство справедливого негодования мгновенно растаяло, точно дым.
— А ты? — прошептала она.
Он посмотрел на нее, их взгляды встретились. Она хлюпала носом, глаза покраснели от рыданий, тело под халатом сотрясала дрожь. Спустя мучительно долгий момент он выхватил у Марии нож и швырнул его через всю комнату.
— Господи боже, что же я наделал, — в ужасе пробормотал он, разразился слезами и бросился кузине в ноги.
Глава 14
ЖАЛОБА
Произведение, в котором проблемы общества высмеиваются или подвергаются осуждению
22 июля
Эрик отодвинул плоды, хлебные злаки и предметы кухонной утвари на первоначальные позиции и устремил на свою кузину внимательный взгляд.
— Так больше смысла? — спросил он.
— Почему это Маркус? — Мария указала на солонку. — Пусть лучше негодяя изображает кусок гнилой репы.
Линор вымученно улыбнулась.
— Ты не улавливаешь сути, мама.
Она похлопала Эрика по руке.
— Давай посмотрим, получится ли у меня. Золоченая брошь — это император, который обещал на мне жениться. — Девушка по очереди указывала на каждый предмет на столе. — Его брат кардинал, который стремится использовать брак короля в интересах Папы, — гроздь винограда, а сам Папа — вино. Альфонс Бургундский — невеста должна быть родом из его графства — корка хлеба, а хлебные крошки — остальные придворные.
Она с усталой улыбкой подняла цветок.
— Я роза. Жасмин — невеста из Безансона, преданная Папе и во всем покорная графу Бургундскому. Маркус, сенешаль императора, который оклеветал меня, — соль, а Виллем — нож.
Она вздохнула.
— Ну и как, по-вашему, все это связано? — пробормотал Эрик.
Он отчаянно хотел помочь ей разобраться, но, не имея в этом опыта, попытался представить, как действовал бы на его месте Жуглет. Менестрель-то уж точно рассказал бы Линор много полезного, а вот сам Эрик…
Изящными движениями красавица положила розу и веточку жасмина рядом с брошкой из золоченой фольги с изображением императора.
— Первого августа в Майнце его величество объявит, на ком из нас он женится. Жуглет и Виллем хотят, чтобы на мне, и, как ни странно, это совпадает с желанием Альфонса. Все остальные хотят, чтобы он женился на девушке из Безансона. Теперь его величество и все прочие убеждены, что я шлюха. — Пауза. — Зачем сенешаль сделал это?
— Ничего даже в голову не приходит, — покачал головой Эрик.
— Есть еще что-то, упущенное мною?
Эрик задумался.
— Если и есть, то мне ничего не известно.
Линор заговорила, хмуро глядя на расставленные предметы и медленно передвигая над ними руку — словно повторяя полет пчелы:
— Либо сенешаль хочет, чтобы Конрад женился на девушке из Безансона, либо хочет помешать ему жениться на мне. Если, как ты говоришь, Конрад доверяет Маркусу и не доверяет кардиналу Павлу, то вряд ли сенешаль стал бы помогать Павлу. Значит, он не за то, чтобы Конрад женился на девушке из Безансона. С другой стороны, если я стану императрицей, Виллем займет при дворе более высокое положение, чем сенешаль, и сенешаль по какой-то причине хочет помешать этому. Что может потерять Маркус, если Виллем внезапно возвысится над ним? Чего он еще не достиг?
— Он обручен с дочерью Альфонса, — пожал плечами Эрик.
Линор удивленно посмотрела на него.
— Служащий обручен с будущей графиней?
Она улыбнулась, взяла из чаши на дальнем конце стола вишню, положила ее между солонкой и ножом и с большей уверенностью стала указывать на предметы.
— Это дочь Альфонса, что объясняет все.
Говоря, она выделяла каждое слово, соответствующее вещи, на которую указывала.
— Сенешаль не хочет, чтобы Виллем обошел его, потому что Альфонс разорвет помолвку, если станет ясно, что можно выдать дочь за брата императора. Вот почему Альфонс дет, чтобы Конрад женился на мне, несмотря на…
Подняв взгляд, она увидела, что Эрик и мать изумленно смотрят на нее.
— Что? Не думаете же вы, что граф Бургундский хочет видеть меня императрицей просто потому, что я симпатичная молодая дама?
Мария безмолвствовала, а Эрик удивленно произнес, с трудом находя слова:
— Как… как вы сумели так быстро во всем разобраться? Почему у вас голова так работает?
Она улыбнулась лукаво и кокетливо.
— Потому что я внимательно слушала рассказы Жуглета о придворных скандалах. Я всегда была более прилежной ученицей, чем брат.
Эрик изумленно покачал головой.
— И что эти ваши рассуждения подсказывают нам делать теперь?
Линор задумалась, глядя на стол.
— Можно успеть добраться до Кенигсбурга, прежде чем Конрад отбудет на Ассамблею в Майнц, если выехать завтра утром?
Эрик прикинул в уме.
— Да. Впритирку: он собирается покинуть Кенигсбург на утро после празднества в честь святой Анны. Это дает мне четыре дня.
Линор встала, опираясь кончиками пальцев о стол.
— Нет, — решительно заявила она. — Это дает четыре дня нам.
Когда Жуглет вернулась из города одна, Конраду стало ясно, что Виллему потребуется немало времени, чтобы прийти в себя. Его величество понимал глубину переживаний молодого рыцаря и хотел проявить снисходительность, однако исключительно в частном порядке, не для всеобщего обозрения. Поэтому на протяжении оставшейся части дня он ни разу не упомянул имя Виллема и внешне потерял к нему всякий интерес. Тем не менее он приказал Жуглет вечером снова проведать рыцаря — но сделал это с глазу на глаз, намеками. Поэтому когда Жуглет по возвращении не сообщила об улучшении, оба имели возможность сделать вид, будто Конрад ничего такого и не хотел.
На следующее утро попыткам Жуглет уговорить рыцаря вернуться в замок помешало его отсутствие: как выяснилось, Виллем ускакал на Атланте в горы. Слуге было приказано передать, если кто будет спрашивать, что он по доброй воле отправился разогнать промышляющих на дорогах разбойников. Поскольку эту обязанность Конрад возложил на рыцарей низшего ранга, ни менестрель, ни император не сочли затею стоящей.
На третье утро Конрад просто заявил Жуглет без всяких предисловий:
— Хватит. Или приведи его сюда, или пусть отправляется домой. Сегодня же.
Линор не внимала предостережениям Эрика о разбойниках и волках, не слушала причитаний матери по поводу того, что ее может погубить пребывание на солнце или изнасиловать какой-нибудь местный барон, через земли которого они будут проезжать.
— Я должна восстановить свое доброе имя, — повторяла она, словно молитву или заклинание, собственными руками упаковывая то, что считала нужным взять с собой.
