– У-у-у-ух!
– А-а-а-ах!
А Неслухи, Моряй и Рядяша разошлись по углам пруда и принялись бросать мальчишек друг другу. От восторга Гусек и Оддалис едва сами не летали.
– Ну, все, хватит! – Моряй вылез сам и унес ребят в парную отогреваться. Славно попарились!
Закутанных в теплое по самые глаза, вои перенесли мальчишек в избу. Оддалиса одели в чистое исподнее, что перед уходом выбросил на камни отец, Гуську Вороток отдал свою рубаху. Пусть хранит сорванца одежда с воинского плеча. Мальчишки собирались было подносить за столом, да сморило обоих. Их уложили на лавки около печки.
А потом, голодные, чисто медведи по весне, люди Безрода расселись за стол в трапезной. Пили меды и прочее пиво за то, что дошли, за то, что ни одного человека их воевода не отдал Костлявой. Не забыли стражу на ладьях, после полуночи Сивый отправил на корабли смену. Раненых видсдьяуров оставили на граппре, со сменой отнесли оттнирам поесть. Безрод сидел в голове стола и чувствовал себя донельзя странно. Никогда не сиживал на самом почетном месте. Всегда, всю жизнь рядом был кто-то постарше, поопытнее, а вот оглянулся – и нет никого. Не за кем встать. Наоборот, за самим стоят. Вот и выходит, что самый старый и самый опытный. Всю ночь постоялый двор стоял на ушах. И двух дней пустым не был. Через седмицу снова опустеет. А Безрод осиротеет. И ведь не хотел пускать их в душу, не хотел! Знал, что все равно придется с кровью рвать из нее тех, с кем стоял спина к спине, кто, смеясь, вверил свои жизни. Видать, уродился таким. Только обрети что-то дорогое, – злая доля отбирает. Не нужно больше вставать с зарей и грести до седьмого пота, можно давить изголовья аж до самого полудня. В полдень и солнце ярче, и девки краше. Только под утро разошлись вои спать, и всю избу заволокло перегаром и храпом, хоть топор вешай. А хозяин только рад. Девки-служанки уже обвыклись, но поначалу носы воротили. Все дружины, одинаковы. Приходят почему-то именно вечером, ныряют в баню, парятся до седьмых потов, потом до самой зари едят и пьют, и только под утро уходят спать. А на следующий день хоть на глаза не попадайся. «Ой, девица, ой красавица, дай наглядеться на тебя», «А где ты давеча была?». А как начнут щипать… Не сразу синяки сойдут. И не сказать, что неприятно, очень даже приятно. Только слишком быстро вои сходят с постоя, не успеешь и глазки состроить. А работы – выше крыши. И полюбезничать не всякий раз удается. За последнее время одна только Сеславка и вышла замуж. Взял за себя урсбюнн из дружины Кракле. А воевода давешних гуляк своими холодными глазами ка-а-ак обдаст! Хоть в подвал на месте и провались. Аж зябко делается. Так и полнится вокруг него силищей. Еще бы! Если с такими шрамами остался в живых, значит, до жизни охоч.
Вчера девушки-служанки, быстро пробегая трапезную, все косились краем глаза на пришлых. Их воевода, наверное, когда-то был хорош да пригож, но эти страшные шрамы, седина, битый-перебитый нос, эти холодные глаза, да разбитые губы… Б-р-р-р! Одна из девок, кухарка Заревайка, едва шею не свернула, унося грязную посуду из трапезной, – так засмотрелась на страшного воеводу. К полудню парни начали вставать. Спускались по одному в трапезную. Потребовали холодного мяса. Вчерашнего. Того, что не доели. И начало девкам казаться, что не просто не доели, а нарочно оставили на утро. Водилось такое за боянами, – наутро после пиршества жевать холодное.
Кому что, а этим подавай холодное мясо. Заревайка как-то пробовала, но ничего в холодном мясе не поняла, и никто из девок не понял, как можно долго сидеть и тянуть волоконца из куска оленины. Наверное, для этого нужно родиться бояном. Вои собрались в трапезной и молча подвинули к себе блюда с холодными олениной и гусятиной. Все слова давеча сказаны, а мясо осталось, и, слава богам, позволительно без неловкостей помолчать. Кругом все свои. А может быть, уже не просто свои, а братья, понимающие все без слов?
Девки разносили меды. Уносили пустые блюда, приносили полные. Бояны еще не щипают, еще не проснулись. Просто сидят с открытыми глазами. Подняться-то поднялись, да разбудить их забыли. А пойдет дело на вечернюю зорьку – оклемаются, оживут, еще и спросят, – а раньше почему не видел? С мечами не расстаются, даром что опечатаны. Еще на пристани мытник залепил восковицей каждый меч. А Тычок с хитрющей рожей пристроился в спину Моряю, и когда подошла его очередь, невинно отвернувшись, воздев честные глазки к небу, протянул мытнику для печати… секиру. Мытник, на восьмом десятке мечей совершенно ошалевший, едва не залепил древко. Уже потянулся было ставить печать, да оторопел. Примелькались мечи за целый день, от их форм и узоров уже рябило в глазах. С костяными рукоятями и деревянными, травленные и гладкие, прямые и гнутые… Потому и начал искать на секире ножны. Под громогласный гогот воев плюнул в сердцах под ноги, и сам рассмеялся, – так уморителен был старик.
– Неужели первому бойцу в дружине оружие не залепишь? – вопрошал Тычок, гневно потряхивая секирой. – Я, знаешь как, в гневе страшен? Бед натворю немеряно! Если выпью. Лепи восковицу, кому говорю!
Весь смех мытника как рукой сняло, когда воевода боянов, тот со шрамами на лице, мрачно подтвердил.
– Этот мо-о-о-ожет! Недавно дружину оттниров по камням раскатал, – еле поднялись. За животы все держались. А разойдется – так и нас в лежку укладывает.
Мытник недоверчиво глядел на Безрода и щурился. В сумерках плохо видно, смеется седой или нет. Хорошо бы смеялся. Только стариков, шутя укатывающих дружину воев, не хватало в Торжище Великом!
– Один укатал?
– Один.
– А сами чего? Не помогли?
– А зачем мешать?
Да что же это!? Один укатал всю дружину? Слыхал про таких. Жизни осталось на одну чару меду, а такое творят!.. Воевода говорит, за животы держались? Неужели в пузо бил?
– Наверное, у оттниров луков не было?
– Были и луки. Только и стрельцов достал. Никто не ушел.
– Я такой! – вращал глазами Тычок и тонко орал. – От меня спасу нет! Меня четверым держать только за руки…
– И четверым за язык, – усмехаясь, вполголоса добавил Безрод.
Мытник не знал, что делать, лепить на древко секиры восковицу или отправить «страшного воя» куда подальше. Слава богам, выручил седой. Выступил вперед и загородил собой Тычка.
– Мой человек. Сам пригляжу. И ответ держать тоже мне.
Мытник с облегчением выдохнул.
– Только держи его в узде. Нам тут чудеса не нужны. Да и куда мне лепить восковицу на секиру?
Так и сошел «страшный боец» на берег Перекрестня-острова.
– А знаешь ли ты, хозяин, Раггеря-купца? Где сидит, чем торгует? – спросил Безрод после трапезы.
– Что-то слыхал, – хозяин почесал затылок. – Купчина не велик, и не мал, не трус, не удал, не дальняя краи на, а самая середина. Сидит, кажется, в верхнем городе. А что за человек, не знаю. Вместе не застольничали, медов не пивали, в душу к нему не лез.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
