Безрод вошел в первый попавшийся загон. Хозяин равно презрительно косился и на рабынь, и на покупателей. Сивый усмехнулся, кто заставил его заниматься столь ненавистным делом? Даже зад не оторвал от скамьи. Только прищурился, глядя на входящего Безрода.
– Знал, куда идешь, – только и буркнул хозяин, высохший усач с усталыми глазами. – Выбирай!
Рабыни стояли в одних исподницах, искоса поглядывая на вошедшего, а когда Безрод повернулся к женщинам лицом, у многих дыхание перехватило. Только не этот! Боги, только не этот! Если суждено быть проданной, – только не этому! Человек со страшным лицом, видимо, людей живьем ест. В загоне было тепло и светло, хозяин не поскупился. Печь топил дровами, не жадничая. Летом торг вынесет на улицу, девки будут стоять на дворе, нынче же, весной, дело терпит. Рано еще.
Безрод оглядел рабынь. Кто откуда. Светловолосые, черноволосые, высокие и низкие, статные и кривые, молодые и не очень. В наложницы, на кухню, в поле, в мастерскую, а одну, здоровенную девку с глуповатым лицом, хоть сейчас в кузню молотобойцем, будь кузня бабьим делом. – Это все?
– Все, – буркнул хозяин. – Завтра будут еще. А пока все.
Первая в ряду. Откуда, из каких краев ее взяли, Сивый только догадывался. Дивные волосы, вороные кони позавидуют. А лицом не вышла. Неказиста, черный глаз так и сверкает злобой, второго из-за волос не видать. Говорили, будто на полудне живут черноволосые люди, – там и солнце жарче, и зима бесснежна. Несколько купцов оттуда даже до Сторожища добрались. Как и говорили, они оказались черноволосы и черноглазы! А еще болтали, что снега там на самом деле не бывает, не врали рассказчики. Но как же без снега? Исскучаешься. Только холодком потянет, нос по ветру тянешь, снежок вынюхиваешь. Тоска. – Из каких ты мест, красавица?
Черноволосая подняла голову, отбросила волосы с лица и черными глазами взглянула на Безрода. Думала, зло глядит, думала, поймет сивый покупатель, что люта душой, и откажется покупать. Да куда там. Самой холодно стало, зазнобило. Отвела глаза.
– Я из мест, где женщина умеет быть молчаливой и довольной малым, – грудным голосом произнесла черноволосая, а сама глазами так и сверкнула. Губы говорили одно, глаза другое. Валяться тебе, мой господин, с ножом в спине на заднем дворе, среди овец и свиней, в первое же полнолуние.
– Она из Труудстала. Хитра и бесчестна. Требует кнута. Зато потом седмицу не шипит. А злиться на нее нельзя. Дура.
Безрод усмехнулся. Нет. Не та. Следующая и ростом вышла, и лицом, только в глазах больше не осталось огня. Тусклы и безжизненны, глядели они с белого лица, и ничто в них не играло: – ни искры жизни, ни жажда вечного покоя. Ровно стоячее болото. Даже волос не заплела, соломенные космы рассыпались по плечам, прикрыть голову платком уже не осталось ни желания, ни сил. – Эта годна только в поле или по хозяйству. Умом тронулась, как ее родню вырезали, – усач– поморщился. – Да и самой досталось.
– Бывает, – пробормотал Безрод. – Всякое бывает.
Опять не та. Третья мала, четвертая коса, пятая горбата, шестая стара. Седьмая… Та самая румяная девка, которой прямая дорожка в кузню молотобойцем, будь кузнечное дело бабьим занятием. Стоит прямо и усмехается. – Где ж тебя взяли такую? – усмехнулся и Безрод. Рядом с молотобойшей – что цыпленок возле курицы.
– Где, где? – добродушно проворчала девка. – Батя с мамкой постарались.
– Видать, на совесть старались.
– Так и совесть велика.
– А в рабах чего же?
– Не скажу.
– Скажи.
– Не поверишь. Стыдно мне.
– А вдруг поверю?
– Ухо дай.
Девка что-то Безроду зашептала, и Сивый едва сдержал улыбку.
– Вот так! – тяжело вздохнула молодица и отпрянула.
Безрод вопросительно посмотрел на хозяина. Усач, ухмыляясь, кивнул.
– Правду говорит. Из отчего дома сбежала мир поглядеть, да прямиком в рабство и угодила. А бояться ей нечего. Двух хозяев мало насмерть не пришибла, вернули на следующий же день. Пришлось деньги отдавать. Дешевле новую купить, чем эту укрощать. Убить-то можно, да только и денежки пропадут. В общем, один убыток от нее.
– А жених-то был на отчизне?
– Да где они, женихи? Боялись. Боятся. А чего боятся, никак не пойму.
– Поймешь.
– Скорее бы.
– Если какую-нибудь возьмешь, – хозяин подмигнул. – Эту в придачу отдам. Жрет много. Боюсь, проест.
Безрод ухмыльнулся. Кто там из ребят по осени жениться удумал? Кажется, Рядяша? Разве найдет подругу себе под стать лучше этой? Кровь с молоком, статна, сильна, а что глуповатой показалась, так пустое. Ишь, глаза хитрецой так и сверкают. А бока, а грудь!.. – А я знаю, чего ты тут! – заявила молотобойша и так лукаво подмигнула, что Сивый едва в хохот не пустился.
– И чего же? – ухмыльнулся Безрод.
– Ухо дай, Сивый. Девка нашептывала, и ухмылка сходила с лица Безрода, ровно кто-то вытирал. Сивый медленно отпрянул, внимательно посмотрел на девку и покачал головой. Молотобойша отвела глаза. Не смогла. Не выдержала. Зазнобило что-то.
– Твоя правда.
– Дурость тоже моя, – сверкнула зубами. – Гарькой зовут. Меня здесь на всех торгах знают.
– Знают, знают, только не берут. – В разговор встряла рабыня справа. Ей было уже на все наплевать. Со шрамами на лице или без ноги, без руки или без глаза… блеклая и безвкусная, точно каша без соли, она вошла в те года, когда рушатся надежды, а грядущее мрачно и безысходно.
Невзрачная, белесая рабыня схватила Безрода за руку, прижалась всем телом и горячо зашептала:
– Купи меня, вой! Верой и правдой буду тебе служить! Холодными ночами согрею, и ребенка рожу без ропота. Только купи! Только купи! Купи!..
Сивый лишь взглянул в заплаканные глаза, и бледные пальцы судорожно сжались. То не просто пальцы сжались, то ее душа отдернулась, как будто по свежей ране огнем прошлись. Рабыня бессильно сползла наземь, как если бы в одночасье исчезло тело, и на пол опустилась лишь мятая сорочка. Гарька тут же вздернула на ноги соседку по загону. Безрод покосился на хозяина. – Так и скитается Гарька по рабским торжищам. – Усач улыбнулся. – Уже все знают, и никто к себе не перекупает. Только я, дурак, пою, кормлю, не теряю надежды сбыть с рук долой.
– А если бы снасильничать захотели?
– Пока, слава богам, обходилось, – Гарька сотворила обережное знамение.
Безрод усмехнулся, повернулся к хозяину.
– А сам чего душой маешься? Чего нелюбимым делом занят?
Усач поморщился.
– Не мое это! Не мое! Руки под меч заточены, не под весы. Когда батя помер, торг я и унаследовал. Но душе тесно. Задыхаюсь. Не могу. Думал, – что с меня, дурня, возьмешь, года не проторгую, разорюсь. Ан нет! Не разоряюсь! Богатею. И горла не деру, и гостей не привечаю, а ко мне все идут и идут! Небось, раньше всех ко мне зашел?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
