вред делу света, — Дамблдор хочет провести некий сложный ритуал поиска пропавшей Гарриет Поттер. Именно для этого ему нужна кровь Гарри. Иначе никак…
Эпизод 3 : Энгельёэн-Мэнор, 4 ноября 1991 года
Хочешь сделать хорошо, делай сам. Старая истина, но, что поделаешь, если не всегда получается!
«Авроры, мать их! — возмущалась она мысленно, чтобы не сквернословить при ребенке. — Ничего не умеют, только щеки надувать горазды!»
Злилась Анна не зря. Авроры облажались по полной программе. Они упустили Сами-Знаете-Кого и даже не поняли, как это у них так получилось. В общем, темный лорд удрал. Просочился как-то из камеры предварительного заключения и был таков, оставив на память о себе мертвое тело Квиррелла и подразумеваемое «I’ll be back»[3] в придачу.
«Злобы на них нет!»
Было очевидно, что это не конец истории. Могло бы стать концом, но, увы, исполнители подкачали. Напортачили, а потом наорали на саму Анну, дескать, она не аврор, и нечего лезть в «их сложные для понимания простых смертных дела». Ну, это они зря, положим. Надо знать, на кого рот открываешь, и Анна устроила им сегодня с утра «Содом и Гоморру», натравив на придурков следователей из Спецотдела Визенгамота. Это было уже более чем серьезно, — это не ДМП, с которым всегда можно договориться, — но злая, как мегера[4], Анна из вредности открыла своей властью дело «О пособничестве врагу». Тут некоторым реально поплохело, и «оратель» прибежал к леди Энгельёэн просить прощения. Сам бы он этого сделать не мог, не знал, где расположен ее дом, и не имел доступа через камин. Но вот у Адары все это имелось, — и знание, и допуск, — и она решила сыграть роль доброго ангела. Не учла старший аврор только одного, что, увидев ее и этого придурка, Анна попросту впадет в неистовство берсеркера. Причина для срыва имелась, и это была крайне серьезная причина: если темный лорд вернется, рисковать своей шкурой придется всем. И этим неумехам, прости господи, и ей грешной, но, главное, Поттеру, на которого теперь, — отдельное спасибо директору Дамблдору, — устремлены надежды «всего прогрессивного человечества». Ненавидящие взгляды пожирателей на него, впрочем, тоже устремлены. А парень, между прочим, учится в Хогвартсе, и рядом с ним учатся ее девочки.
«Ты, идиот, выпустил Лихо! — думала она, глядя на пытающегося оправдываться аврора. — Сам сгинешь, потому что не боец, а бумагомарака и других погубишь!»
Однако ничего из этого она вслух сказать не могла. Ни громко, ни шепотом, ни на ушко. Никак. Поэтому просто наорала на Адару, и, кажется, это был последний гвоздь, забитый в гроб их отношений. Впрочем, если для того, чтобы развалились серьезные отношения достаточно одного скандала, грош цена таким отношениям. Вернее, кнат.
В общем, день не задался с самого утра, настроение было поганое, и, если этого мало, то на пятичасовой чай к ней напросилась леди Лонгботтом. Что ей вдруг понадобилось, можно было только гадать. Никаких точек соприкосновения, — кроме разве что Хогвартса, — у них не было, да и в Визенгамоте они чаще занимали противоположные позиции, чем голосовали вместе. Августа явно тяготела к левому крылу прогрессистов, во всем поддерживая Дамблдора, но при этом вела себя крайне сдержанно, никогда не позволяя эмоциям брать верх над разумом. Того же Снейпа она, мягко говоря, не любила и даже презирала, — наверняка, знала, как он издевается над ее внуком, — но все-таки проголосовала за его освобождение, потому что ее об этом попросил Дамблдор. Принимать ее дома, да еще в такой день, как сегодня, категорически не хотелось, но отказать от дома коллеге по Визенгамоту тоже нельзя. Не поймут.
Ее размышления «о вечном» прервал Максимус. Малыш играл на ковре. Строил башню из цветных деревянных кубиков. Вернее, пытался это сделать, но кубики норовили встать как-то не так, как он хотел, и башня раз за разом рушилась, заставляя его злиться. Надо сказать, что мальчик получился едва ли не точной ее копией, и не только внешне. Темперамент тоже такой, что не дай бог поссориться с таким человеком всерьез. Вот и сейчас. Башня развалилась, Максимус разозлился, и Анна успела только одно — поставить щиты.
Кубики взлетели в воздух, выстроились там в идеальную башню, склеились и встали на ковер вертикально, а от Максимуса дохнуло во все стороны такой мощью, что не поставь Анна щитов, высадило бы все окна и разметало мебель в щепу. Очень сильный мальчик. Творить такое в два года не каждому дано, но его выбросы не прекращаются уже полгода, систематически случаясь по крайней мере раз в месяц.
— Не злись, Макс! — сказала она строго. — Злиться нельзя. Сам видишь, что ничего хорошего из этого не выходит.
Она призвала к себе башню, проверила и мысленно застонала. Максимус не просто склеил кубики, он преобразовал их в единое целое. А это уже кое-что новое. Не чистый выброс, а трансфигурация, замешанная на чарах. И все это интуитивно, не умея даже толком говорить.
«М-да…»
— Не буду, — сидит, нахохлившись и глядя на Анну исподлобья. То ли обижается, то ли, напротив, чувствует себя виноватым.
— Постарайся, а то ты однажды разнесешь весь дом и невзначай прибьешь кого-нибудь.
— Не буду прибивать.
Ну, дай-то бог. Тем более, что рядом с ним постоянно находится домовичка Бара[5]. Чаще всего, ее невидно, но Максимус ее как-то чует и, когда зовет, всегда оборачивается именно туда, куда та аппарирует.
«Что-то в этом есть…» — отметила она мимоходом, но тут случилось «на ручки», и она обо всем забыла. Об Адаре, об идиотах из Аврората, о Сириусе, который, вроде бы, собирается, наконец, жениться, о Волан-де-Морте и его гребаных пожирателях, затаившихся в подполье, о хитроумном Альбусе и монументальной Августе и о чертовой прорве других дел, которыми вечно забита ее голова. Потому что, когда Максимус прижимается к ней всем своим маленьким тельцем, когда обнимает за шею и слюнявит щеки и губы, имитируя поцелуй, в мире не остается ничего, что могло бы ее отвлечь. Ничего столь же важного, как его запах и теплое дыхание в шею, невнятное бормотание о каких-то неизвестных ей детских проблемах или сопение в ухо. Максимус действительно стал для нее величайшей ценностью. Настолько большой, что порой она стеснялась перед самой собой, потому что кроме него у нее было еще три дочери. Их она тоже любила, но, видимо, как-то по-другому, что явно было нехорошо.
— Хозяйка Анника! — прервали ее на самом интересном.
— Слушаю тебя, Берси!
— Прибыла леди Августа.
Берси не мог произносить некоторые слишком длинные или сложные фамилии, и тогда называл людей
