отступает страх, как растворяется тревога и на смену им приходит ощущение абсолютной безопасности.
Ощущение, которое, несмотря на всю испытываемую палитру смущения и даже стыда, возникало всякий раз, стоило мне оказаться рядом с этим мужчиной.
И как бы я ни старалась, как бы ни отрицала и не пугалась собственных чувств, притяжение оказалось значительно сильнее.
— Кир, с тобой все в порядке?
В его голосе слышатся нотки веселья.
— Малыш, мне очень нравится, когда ты вот так меня обнимаешь, но я буду не против, если кислород все же продолжит поступать в мои легкие.
Не сумев сдержаться, я начинаю тихо смеяться. Все-таки он неисправим.
Мне приходится приложить просто нечеловеческие усилия, чтобы заставить себя от него оторваться.
Продолжая глупо улыбаться, я пристально всматриваюсь в черты его лица, старательно их разглядывая, словно желая запомнить каждую, даже самую незначительную деталь. Каждую родинку, каждую морщинку, каждую ямочку. И чем дольше я вглядываюсь в эти черты, тем теплее становится внутри.
— Расскажешь, о чем думала? — он неожиданно нарушает возникшую тишину.
— А?
— Я спрашиваю, что стало причиной резкого изменения твоего настроения?
— Уже не важно, — улыбаюсь, глядя в его зеленые глаза.
— Мне важно.
Я инстинктивно опускаю взгляд.
— Кир?
Вздыхаю, вновь ощутив опустившуюся на плечи тяжесть.
— Я думала о том, что бы со мной было, если бы в моей жизни не появился ты, и как сильно боюсь тебя потерять, если все это внезапно закончится.
Стоит мне только озвучить эти мысли, как на глаза наворачиваются предательские слезы.
Отлично, Кира! Пять с плюсом! Как пятнадцатилетка — чуть что в слезы.
Ну что со мной не так? Почему обязательно нужно все испортить?
Володя вскидывает брови, словно мне в самом деле удалось его удивить.
— И почему все вдруг должно закончиться? — со свойственной ему легкостью и несерьезностью, спрашивает, улыбаясь.
А вот я в отличие от него только сильнее напрягаюсь. Пожимаю плечами, все еще стараясь не смотреть ему в глаза, даже отвернуться к окну пытаюсь, правда, мне не позволяют.
Пальцами Богомолов обхватывает мой подбородок и осторожно фиксирует, вынуждая меня таким образом смотреть на него.
— Кир, ты не выспалась, что ли? — шутит. — Я тебе предложение вообще-то сделал, и подтверждение тому сейчас находится на твоем красивом пальчике.
Вздохнув, я едва ли набираюсь смелости начать говорить.
— Но все так быстро, как будто даже нереально, — шепчу, с трудом шевеля губами, — что если ты пожалеешь?
Я наконец решаюсь посмотреть ему в глаза. В эти зеленые, читающие меня как открытую книгу глаза.
Володя, зависнув на несколько секунд, вдруг взрывается хохотом. И хоть убейте, мне не понятно, что именно в моих словах его так рассмешила, а потому я только глупо хлопаю ресницами.
— Малыш, ты просто чудо, я говорил? — все еще не до конца отсмеявшись.
— Я же серьезно.
— Кир, — его теплая ладонь ложится на мою щеку и я машинально к ней прижимаюсь, чуть наклонив голову на бок, — во-первых, я очень рад, что ты даже мысли не допускаешь, что пожалеть можешь ты, — улыбается.
Я молчу, потому что просто не знаю, что на это сказать. И надо ли.
— Знаешь, о чем я действительно жалею?
— О чем?
Я, как завороженная, жду продолжения, а он… Он замолкает, как будто нарочно смакуя момент. И почему-то я уверена, что он вполне осознает, как действует на меня эта многозначительная пауза.
Мне остается только возмущенно сверлить его взглядом.
Наконец, еще немного выдержав паузу, он решает, что можно продолжить:
— Я желаю о том, что в ту ночь на кухне не решился тебя поцеловать, и потерял столько времени впустую, позволив тебе меня избегать.
Мне требуется не меньше десяти секунд, чтобы понять смысл сказанного. Несколько мгновений я тупо пялюсь на Богомолова, пока шестеренки в моей голове усиленно крутятся.
Когда же до меня наконец доходит, я только широко раскрываю глаза и неверяще таращусь на ожидающего именно такой от меня реакции Володю.
Именно в ту ночь я впервые конкретно так опозорилась, именно в ту ночь сбежала сверкая пятками. Мгновение, когда все мои мысли были сосредоточены на его губах и желание поцеловать их было настолько сильным, что я едва не поддалась этому безумному порыву.
Мгновение, которого я после стыдилась настолько, что нашла, как мне тогда казалось, единственно правильный выход — избегать даже самой возможности встретить еще раз Сашкиного отца.
— Но… — я до боли прикусываю уже и без того припухшую нижнюю губу и сжимаю кулаки.
— Что “но”, малыш?
— Я думала… Мне показалось, что тебе тогда было смешно…
— Смешно?
Его лицо буквально вытягивается от удивления.
— Д…да, — подтверждаю, заикаясь, — ну что ты на меня так смотришь, — выдыхаю, чувствуя себя каким-то несмышленышем.
Володя усмехается, качает головой и тяжело вздыхает.
— Кир, я взрослый мужик, вроде как закаленный жизненным опытом, построивший с нуля огромный бизнес, вырастивший дочь, понимающий, как мне казалось, эту жизнь, стоял посреди кухни рядом с девчонкой на пятнадцать лет младше и думал только о том, как сильно хочу ее поцеловать. Смешно мне в тот момент не было, малыш.
— Но у тебя был такой взгляд…
— Какой?
— Как будто ты потешался! — мой голос внезапно срывается и мне хочется стукнуть себя по лбу за излишнюю эмоциональность. — Я же чуть сама тебя не поцеловала, ты же видел, что я хотела, — добавляю уже тише.
— Видел, — кивает, — и надеялся, что ты это сделаешь.
— Я? — несдержанно.
— Да, Кир, почти сорокалетний старый хер, как подросток сопливый, трусливо надеялся, что понравившаяся ему девочка сама его поцелует.
Прижав к губам кулак, не готовая к таким откровениям, я всеми силами пытаюсь подавить рвущийся из меня смех.
— Смешно тебе, значит.
Я только взвизгнуть успеваю, когда, повалив меня на матрац, Володя и нависает надо мной угрожающе.
— Кажется, я влюбилась в тебя в тот день, — слова как-то сами слетают с губ.
— Кажется? — он изгибает
