на свой юбилей, он сам того не подозревая, сделал мне большое одолжение.
Поговорили мы с ним только раз, коротко и по делу. После, за весь оставшийся вечер, перекинулись парой мимолетных фраз. Не более. Да и незачем. Я свою позицию обозначил, возможности, насколько это былореально в той обстановке, обрисовал, выгоды изложил, на этом пока все.
Дальнейшие обсуждения, если они все же последуют, продолжатся за закрытой дверью при совершенно иных обстоятельствах и личной встрече.
— Начал проверку, — наконец прерывает свое молчание.
По лицу его вижу, что он этим фактом как никогда доволен, равно как и я. Потому что означает это только одно — Вознесенский всерьез рассматривает возможное сотрудничество.
Может, и выйдем на госзаказы.
— Ты как будто не слишком сильно удивлен, — Барнс озвучивает очевидное.
— Не особо, — подтверждаю его предположение, и делаю глоток кофе.
— Даже так? — удивляется.
Надо же.
— И как, глубоко копает?
— Тебе прилично ответить?
— Желательно.
— Настолько, насколько это вообще реально, учитывая его возможности, — пожимает плечами.
— Значит ждать его не раньше, чем через неделю, — рассуждаю вслух, скорее обращаясь к самому себе.
Барнс одобрительно кивает и уже более расслабленно откидывается на спинку стула.
— Надо понимать, свадьба не за горами? — ухмыляется, потирая подбородок.
Я ничего не отвечаю, все и так понятно. Во всяком случае понятно всем, кроме Киры. С ней этот момент еще обсудить надо бы серьезно.
— Не за что, — доносится голос Барнса, вырывая меня из размышлений.
— Что? — не понимаю, к чему он.
— Не за что, говорю, — усмехается.
— Не понял.
— Чего ты не понял, если бы не мой скромный совет, сколько бы ты еще вокруг танцевал.
Я честно говоря не знаю, от чего больше охреневаю. То ли от излишне самоуверенного заявления, то ли от чересчур довольного вида Барнса.
— Ты здоров?
— Вполне. Ладно, брат, не кипятись, — подается вперед, руку протягивает, — поздравляю, что ли. Прощай холостяцкая жизнь? — стебется по-доброму.
— Спасибо, — киваю, — сам-то не собираешься?
Он мгновенно меняется в настроении.
— К чему вопрос? — напрягается заметно, будто я на запретную территорию шагнул.
— Да так, не обращай внимания, это я от переизбытка эмоций, — сглаживаю ситуацию, вызыванную, пожалуй, неуместным с моей стороны вопросом: — лучше скажи, чего моя Сашка на тебя взъелась?
Меняю тему, благо, есть о чем поговорить.
Санька в самом деле как бык на красную тряпку на безопасника моего реагирует.
— Не знаю, не нравлюсь я ей, — отвечает в свойственной ему, слишком серьезной манере.
— Немудрено, ты бы улыбался хоть иногда, ради приличия.
— Я постараюсь, — обещает.
— Ладно, насчет проверки, если серьезно, есть что-то, о чем мне стоит знать? Не просто же так ты приехал, мог просто позвонить.
— Нормально все, Богомол, ты и сам знаешь, что все у нас чисто, а заехал я потому что по пути было, и потом, лично поздравить хотел, ну и на рожу твою счастливую я должен был посмотреть.
— И давно тебе моя рожа покоя не дает?
Он в ответ усмехается и поднимается с места.
— Ладно, я ненадолго заехал, у меня дела еще, поеду я.
— Киру поздравить не хочешь?
Секунду на его лице мелькает озадаченность.
— На работе поздравлю, боюсь, твоя дочь еще одного моего появления на кухне не оценит, — вроде шутит, но как-то не очень умело.
Я на своем не настаиваю, киваю согласно и иду провожать его до машины.
— Бывай.
Прощаемся. Жду, пока он покинет территорию и возвращаюсь в дом.
Прислушиваюсь, подходя к кухне. Слышу звон посуды и шум воды. Останавливаюсь на пороге, в кухне застаю только Киру.
Не замечая меня, она что-то напевает себе под нос и, слегка пританцовывая, принимается за мытье посуды.
А я в который раз за то время, что она присутствует в моей жизни, отмечаю про себя, как мне нравится за ней наблюдать. Еще с той первой встречи. Кажется только вчера она влетела в мои объятья, что-то бормотала испуганно, извинялась, а я смотрел на нее и никак не мог оторвать от нее взгляда. Впервые со мной нечто подобное происходило. И потом в машине, оставшись с ней наедине, я не отказывал себе в удовольствии ее разглядывать. А она упорно смотрела куда угодно, но только не на меня.
Уже тогда не хотелось ее отпускать, странное ощущение, необъяснимое поначалу.
Меня повело просто, заклинило.
Подхожу к ней, обнимаю, прижимаюсь со спины. Она сначала дергается от неожиданности, но почти сразу успокаивается.
Тянусь к крану, выключаю воду и разворачиваю малышку к себе лицом.
Она открывает свой замечательный ротик, видимо, собираясь что-то сказать, но не успевает. Прижимаюсь к ее губам, целую, сам едва не постанывая от удовольствия. Чувствую, как ладошки осторожно ложатся на мои плечи и срываюсь практически, теряя разум от ее податливости, от ее близости.
Понимая, что еще немного и я просто не смогу остановиться, торможу себя, разрываю поцелуй, утыкаюсь лбом в ее макушку, пытаясь вернуть в норму дыхание.
— Все хорошо? — интересуется тихо, поднимает голову, в глаза мне заглядывает.
Опасливо так, будто ожидая чего-то плохого.
— Все отлично, малыш, уж не знаю, что ты там вчера сказала Вознесенскому, но кажется, партнерами нам все-таки быть, — улыбаюсь ей, пальцами провожу по спине, успокаивая.
— Ты серьезно сейчас? — она забавно хмурится, смотрит на меня недоверчиво.
— Более чем, — подмигиваю ей.
— То есть я ничего не испортила? — спрашивает неуверенно.
— Малыш, ты в принципе не можешь ничего испортить.
Она снова смущенно улыбается, взгляд отводит, и при этом только сильнее ко мне прижимается. А я себя в самом деле идиотом чувствую последним. Видел же все, с самого первого дня видел: как смотрит на меня, как тянется и одновременно с собой борется. И чего ждал, спрашивается?
Может и прав Барнс.
— Надо посуду домыть, — снова начинает суетиться.
— Кир, тут вообще-то посудомоечная
