«Дорогой Гилберт, — говорилось в письме. — Пусть тебе послужит уроком мой опыт. Поэтому, прошу, никогда не ввязывайся в дурные дела. Хорошо учись в школе, слушайся родителей, потому что они знают, как правильно жить. Поступать правильно, в конечном счете, немного легче, чем совершать дурные поступки! Я буду молится за тебя. Твой Гилберт (Гиб) Бут.»
Наверное, все написано, было сплошным лицемерием. Но миссис Чепмен почему-то была очень рада.
Джулии показалось, что Вера и Отис не разделяют общего мнения о поступке Гиба.
— Мне пора идти, — Гарлан встал, подал руку Джулии, помог ей подняться. — Моя дорогая, ты, кажется, устала, — он погладил ее руку мясистыми, мягкими и влажными ладонями. — Ты сильно похудела, я подозреваю, что ты ничего не ешь.
Джулия была чересчур возбуждена и обескуражена, потеряла сон и аппетит.
— Гарлан, я делаю все возможное, чтобы прийти в себя.
Он посочувствовал и успокоил:
— Не успеешь и оглянуться, как все встанет на свои места.
Но Джулия прекрасно понимала и осознавала, что ее жизнь никогда не будет прежней. И только за одно благодарила судьбу — ее любовная связь с Гибом пришлась на безопасные дни. В противном случае, она, вероятно, уже сошла бы с ума от волнения!
Когда Гарлан уехал, Джулия пошла в операционную.
Помещение слегка опустело. Но, несмотря на это, не казалось опустошенным. За годы врачебной практики Эдвард накопил столько оборудования и инструментов, что их было бы достаточно оснастить, по краней мере, две операционные и два медицинских кабинета. Доктор Бичем уезжал вполне удовлетворенным и счастливым.
Джулия прошла в кабинет Эдварда, села в кожаное кресло. Взяла на колени Пчелку и закрыла глаза, чтобы не давать волю слезам. По вечерам, когда она оставалась одна, страшно хотелось плакать! Джулия понимала, что глупо жалеть себя. Друзья чрезвычайно добры и внимательны. Дотти, Луиза, Рената, Гарлан — никто из них ни разу не упрекнул и не осудил ее. Осталось достаточно денег, чтобы не слишком беспокоиться о будущем. К тому же она договорилась с доктором Бичемом о профессиональном сотрудничестве.
Однако, открывая по утрам глаза, чувствовала себя самой несчастной женщиной на свете. Темными и долгими ночами, лежа без сна, вспоминала все. И потом весь день мучилась, чувствуя себя усталой и разбитой. Должно пройти много времени, чтобы она могла смириться, а сердце — успокоиться.
Сумерки сгущались. Джулия зажгла лампу и заставила себя посмотреть заметки, которые когда-то делала о схватках и родах при деформации таза. Она все больше волновалась за Рут. Ведь если возникнут осложнения, надо быть готовой оказать посильную помощь.
Она взяла с полки перевод книги Зангера, сделанный Эдвардом с немецкого языка. Нашла статью о пользе маточных швов при кесаревом сечении и сравнила вывод с другой работой, посвященной проблеме постоперационных кровотечений при удалении матки. Джулия вспомнила, что намного раньше Эдвард написал статью об использовании маточных швов американскими врачами.
Поставив лампу на стол, нагнулась над ящиком с папками и принялась неторопливо перебирать их. Пчелка разнеженно терлась о ее ноги и мурлыкала. Нужные материалы Джулия вынимала из ящика, остальные задвигала обратно. Она вынула последнюю папку и замерла от неожиданности. На папке рукой Эдварда было выведено единственное слово: «Гиб».
Сердце забилось учащенно и тревожно. Положив папку на стол, Джулия раскрыла ее и увидела письма, написанные ровным почерком Гилберта. Это были письма, адресованные Эдварду и разложенные в хронологическом порядке начиная с 1872 года. Видимо, он писал, в основном, в первые годы после отъезда из Стайлза. Сообщал, где находится, что делает, проскальзывали описания разных мест: Юта, Колорадо, Калифорния, Нью-Мехико, Аризона…
Мексика. Гилберт пишет о местечке Ботопилас и о своих друзьях Уайли и Траске, о мексиканце по имени Порки… Джулия быстро прочла описание необычной одежды индейцев, о скандалах на шахте. Гиб рассказал, что индейцы считают золото принадлежащим Богу. Описывал караваны мулов, идущих из Чихуахуа, налеты бандитов. Рассказывал, как ел вареных скунсов. Описывал землетрясения… Она перечитывала письма из Мексики, изумленная тем, как точно Гиб описывал характеры, метко схватывал детали, ярко и зримо повествовал о событиях.
Она взяла последнее письмо.
«Сан-Франциско. 19 сентября 1880 года».
«Дорогой доктор!»
Джулия читала с нарастающей горечью и смятением. Закончила читать, положила письмо, закрыла папку и долго смотрела на нее, ошеломленная и растерянная. Кружилась голова. Джулия не знала, что предпринять.
Поезд прибыл в Диллон днем. Гилберт опоздал на утренний дилижанс до Стайлза. И принялся расспрашивать на станции, не идет ли какой-нибудь фургон в ту сторону. Ему указали на желтый стедебеккер, который загружали со склада неподалеку. Гилберт тут же узнал девушку с черной индейской косой и красивой фигурой, затянутой в полосатые брюки.
Он взял свои вещи и неторопливо направился к девушке.
— Здравствуй, Сарабет!
Сарабет презрительно посмотрела на него и тут же устроила небольшую разминку языку. Закончив ругаться, потребовала:
— Нечего бездельничать. Помоги загрузиться!
День был хмурый, но теплый. Сарабет вспотела, устала, была раздражена. Наконец, они загрузили фургон. По-мужски широко шагая, Сарабет подошла к бочке с водой, наклонилась, жадно и долго пила. Гиб попытался завязать разговор.
— Когда стала перевозить грузы? Сарабет вытерла рот ладонью и посмотрела на него одним из самых язвительных взглядов.
— Если собираешься возвращаться в Стайлз, можешь на меня не рассчитывать. Не желаю, чтобы меня повесили с тобой за компанию!
Гилберт снял шляпу и почесал затылок.
— А что? Не так уж плохо? — ему представилось, как Макквиг стоит на краю города и держит в руках петлю…
— Ты будешь в Стайлзе таким же долгожданным гостем, как проститутка на церковном собрании!
— Сарабет, все равно я вернусь в Стайлз, повезешь ты меня или нет!
Она взглянула на него с омерзением, словно он был ползучим гадом, только что появившимся из-под камня.
— Какого черта?
— Это мое дело!
Она недоуменно и недовольно пожала плечами.
— Хорошо. Поехали.
Дорога вилась среди гор и холмов, мимо отвесных скал и лощин, заросших кустарником. Сарабет вела фургон хорошо, умело преодолевала крутые подъемы и справлялась со всеми кочками и выбоинами на дороге. Через какое-то время настроение у нее улучшилось. Не составило большого труда разговорить девушку. Она снова напустилась на Гилберта.
— Все считают тебя никчемным человеком, — сообщила она. — В городе и раньше о тебе были не слишком высокого мнения. Пожалуй, Ли единственный, кто еще пытается сказать о тебе доброе слово!
