Он молотил без разбора, не чувствуя боли. Наконец, выбил нож из руки лигура. Оружие звякнуло о камень. Но Кондор уже навалился сверху, сжал руки на горле и давил с усилием тисков. Кислорода не хватало. Грейн хрипел, пытаясь скинуть с себя противника, но ничего не выходило. Силы оставляли. В глазах темнело, уши наполнялись звоном. Он проиграл.
Грейн бросил последний взгляд на Мираю и увидел, что она ползет к нему на четвереньках, зажимая нож. Он протянул руку, позволив Кондору усилить хватку, почувствовал, как в ладонь легла рукоять. Задержал дыхание и всадил нож Кондору под ребра.
Через мгновение все прекратилось. Хватка ослабла, безвольное тело потяжелело и накрыло Грейна. Он спихнул его, утер глаза. Нашарил взглядом сжавшуюся на полу Мираю:
— Все кончилось.
Она подползла, как маленький зверек, просто молча положила остриженную голову ему на грудь. И этот жест стоил всего.
Следом явился Элар, будто ждал, когда все кончится. Но его испуганный взгляд говорил об обратном. Он помог Грейну подняться, утер лицо рукавом собственной мантии:
— Я вызову медика в свою сепару.
Грейн не спорил — не было сил. Неизменная Пальмира подняла Мираю и заботливо запахнула на ней мантию. Но Грейн не мог не заметить, как имперка смотрела на распластанное тело Кондора. Ее взгляд буквально искрил ужасом, но… казалось, вызван он был не самой смертью.
Грейн кивнул на лигура:
— И как теперь?
Элар прикусил губу:
— Ты же знаешь, как никто — Кольеры хранят свои тайны. А я храню тайны Кольер. Я все устрою, Грейн, не думай об этом. Ты ни в чем не виноват. — Элар указал на стол: — Хотел разорвать?
Грейн кивнул.
— Что за третья вкладка в договоре?
Элар грустно улыбнулся:
— Ты не смотрел?
— Не успел.
Полукровка повернулся к Пальмире:
— Скажи, что я велел привести твоего сына, Пальмира. Он больше не раб, если, конечно… — он посмотрел на Грейна, — новый господин согласится его освободить.
Пальмира остолбенела, побелела, просто осела на пол и залилась слезами.
Элар лишь опустил голову:
— Лучше поздно… Лучше. — Он шмыгнул носом, посмотрел на Грейна: — Я приготовлю вам сепару. Вам обоим надо отдохнуть.
Грейн посмотрел на Мираю, не сводящую с него прояснившегося взгляда:
— Спасибо, Элар, но мы завязали с Кольерами. Оба. Мы уезжаем.
Глава 74
Последнее, что я помнила — ощущение ровного движения и негромкий густой звук двигателей корвета. Тепло и знакомый запах горького рикона, который окутывал меня облаком. Я будто проваливалась в плотную мягкую пену. Я никогда не чувствовала такого спокойствия. И это блаженное ощущение повергало в ужас: так не бывает. Спокойствие всегда иллюзорно.
Я будто вынырнула из липкого уютного небытия, напряглась, вслушиваясь в тишину. И сердце заколотилось. Я боялась открыть глаза и вновь оказаться в сердцевине самого черного кошмара. Увидеть своего мучителя и обнаружить, что все то, что так смутно проносилось в воспаленном сознании, всего лишь злой морок. Я этого уже не переживу.
В кончики пальцев пробирался холод, порождаемый страхом, дыхание участилось. На лбу выступала испарина, и я буквально чувствовала, как на висках набухают вены. И я слушала, в надежде различить хоть что-то. Бесполезно.
Я плохо помнила, что было после того, как из сепары ушел Элар. Все смешалось, поплыло. Я чувствовала нестерпимый запах похоти, который уничтожал меня, мучительный огонь, который пробирался по венам, сжигая. Я видела перед собой взмокшие тела, а когда закрывала воспаленные глаза, слышала стоны. Снова и снова. Казалось, меня замотали в плотный кокон, и я извивалась в нем в желании разорвать, вырваться, кинуться к ним. Кажется, я кричала, умирала от жажды чувствовать касания к своей коже. Я хотела рук, хотела до изнеможения насаживаться на твердый горячий член, даже если после этого умру. И было плевать, кто именно это будет. Сколько их будет. Больше! Я хотела как можно больше! Но всего этого казалось мало. В редкие минуты прояснения я видела изможденную полубезумную Финею в руках лигура и хотела быть на ее месте. Я готова была убить имперку, чтобы занять ее место. Я ненавидела ее, как самое великое на свете зло. Я открывала рот, чтобы умолять, как он и хотел, но увидела его глаза, ледяной зеленый взгляд, который резал лезвием ножа. В нем не было желания — это была только злость. Злость и нетерпение. Он не хотел моего тела так, как хочет мужчина — он хотел лишь ломать, уничтожить, растоптать. И это отрезвляло. Финея, которая выла под ним, не была для него женщиной — лишь куском податливого мяса. Мы обе были кусками мяса. Плоть… Она ничего не стоит… без человека, который под ней скрывается. В Кондоре не было ничего человеческого.
Норма была права, моя дорогая маленькая Норма. Не нужно думать о теле. Нужно думать о том, что заключено в нем. Иначе это всего лишь слепой звериный инстинкт. Человек — нечто большее. Если это человек… Мне есть, с чем сравнить. И я вспоминала непроглядные черные глаза. Будто снова смотрела в них и замечала то, чего не увидела прежде. Глаза Грейна говорили больше его слов, больше жестов. Я поздно это различила.
Воспоминания — это все, что у меня осталось.
Со временем лишь лава разливалась в крови, обжигала горло, неистово колотилось сердце. Полное бессилие и нервная дрожь, будто в теле зашкаливал адреналин. И больше ничего. Я закрылась, от них от всех. Они перестали существовать. Теперь я лишь умирала от жажды и хотела только одного — покоя.
Кажется, мне давали пить. Не знаю, сколько раз. Возможно, это снова был седонин. Но ничего не менялось. Я смутно помнила, как меня достали из кандалов. Это было состояние полубеспамятства, размякшего безвольного тела. Но я точно знала, что ублюдок не трогал меня. В таком виде я его не интересовала.
А потом был знакомый запах рикона. Горький, объемный, заползающий в ноздри, ударяющий в переносицу. Я подняла голову и увидела желанное лицо. Значит, я тоже, наконец, умерла… И пусть это было лишь видение, но я бы ни за что не позволила Грейну умереть второй раз.
Я мучительно сглотнула, вслушиваясь в тишину. Больше не хочу умирать от страха, не хочу гадать. Я с трудом разлепила тяжелые веки. Я лежала на мягком матрасе, укрытая тонким легким одеялом. Прямо перед глазами виднелись узорные потолочные балки с гирляндами лаанских светильников. Из огромного панорамного окна слева падал ровный дневной свет. За стеклом я различила перила террасы и лес городских
