— Да, регент!
— Используй инфодесятиугольники. — Курган махнул рукой в сторону двери. — Пойдем, я познакомлю тебя с моим доверенным хааар-кэутом. Раз в неделю он будет приходить в «Кровавый прилив», ты станешь его обслуживать сама, а на дно кубка положишь инфодесятиугольник. Таким образом твоя информация будет незаметно поступать ко мне.
Рада кивнула и уже пошла к двери, когда правитель остановил ее.
— Расскажи мне про семь Порталов.
— Я ничего об этом не знаю. Что это за Порталы?
Курган пожал плечами, будто это было совсем не важно. Нит Батокссс так старался обнаружить эти Порталы и упомянул, что отблагодарит каждого, кто сообщит хоть какую-то информацию.
— Попробуй что-нибудь выяснить, поспрашивай посетителей. Если что-то узнаешь, сообщи мне.
Регент плотно притворил дверь за Радой.
* * *
Терреттт стал запоминать сны. Особенно один из них. Этот сон повторялся довольно часто, и днем, и ночью, оставляя отпечаток на той части мозга Терреттта, которая функционировала более-менее нормально. Так что сон запоминался помимо его воли. Он снился давно, так давно, что Терреттт уже начал к нему привыкать. Хотя то, к чему он привыкал, выглядело воистину жутко.
Во-первых, во сне было темно, во-вторых — холодно. Так холодно, что Терреттт начинал дрожать, как только над ним смыкались ледяные черные волны. Потом он просто висел в этой воде вверх ногами. Почему-то именно отсутствие твердой опоры пугало больше всего. Даже больше, чем темнота и холод, в которых тоже было мало приятного. Впрочем, Терреттта страшила и тьма. Он был уверен, что весь этот шум, голоса и прочие звуки, которые, словно бешеные дикари, раздирали ему голову, доносятся именно из темноты. Дело в том, что тьма эта была особая. Не индиговая сумеречная темнота, которую он часто изображал на своих картинах, не бархатная темнота лунной ночи и даже не мрачная чернота полуночной грозы. Нет, здесь крылось что-то другое, глубже и страшнее. Его словно пропитало недоброе бормотание и зловещие заклинания, полные ненависти, зависти, мести, извращенного желания завладеть чужой жизнью и затушить ее, как жалкий огонек свечи.
Во сне Терреттт погружался в ту темноту, в воду, на вкус напоминающую смесь желчи с горечавкой. Он чувствовал, что рядом есть кто-то еще, что этот кто-то так же, как и он, висит вниз головой и… чего-то ждет. Его раздирали ужасные предчувствия и, конечно, страх. Вода скользила по телу Терреттта, будто тысяча змей, от прикосновения которых ему становилось жутко. Он ненавидел змей за их скользкие прикосновения, вездесущесть и черные мрачные мысли. Именно поэтому Терреттт ненавидел и воду. Пошевелиться он не мог. Чем больше Терреттту хотелось выбраться из воды, тем глубже он погружался. По щекам катились слезы. Не в силах пошевелиться, он чувствовал себя полностью беспомощным.
Терреттту казалось, что из глубины что-то поднимается. Что? Ответа он не знал, потому что в этот миг всегда просыпался. Но каждый раз Терреттт чувствовал себя одинаково — злоба приближающегося существа была столь велика, что она обжигала художника запахом сожженных домов и несбывшихся мечтаний, от которого он задыхался, не в силах даже закричать.
Несколько раз ему казалось, что он подавится собственными рвотными массами, что не сможет раскрыть рот и задохнется. Однако желудки продолжали сжиматься, пока их содержимое поднималось к горлу. Его сердца колотились так судорожно, что Терреттт не сомневался — они вырвутся из грудной клетки, а бешеный пульс разорвет тело на куски. Нервы натянулись, как струна, и он мечтал лишь о том, чтобы потерять сознание и хоть ненадолго забыться.
Итак, Терреттт чувствовал, что кто-то очень злобный поднимается к нему из черной глубины, чувствовал, как открывается пасть, безжалостная, словно отравленные зубчатые ворота Н'Луууры.
Оно приближается, приближается, приближается… Сейчас оно проглотит его целиком.
Тут Терреттт открыл глаза и стал всхлипывать.
В палату вбежал Кирллл Квандда, услышав гортанное урчание и дикие крики. Терреттт начал биться о стены палаты, страдая от того, что не может закричать: «Уберите его отсюда! Уберите его! Уберите!»
Он давно привык к прикосновениям Кирллла Квандды и знал, что дэйрус не причинит ему вреда. И все же какая-то часть мозга Терреттта, пораженная кошмаром, трепещущая и дрожащая, заставила его содрогнуться от прикосновения. Он попытался укусить Кирллла Квандду. Почему? Терреттт и сам не мог этого объяснить. Точно его мозг, отравленный черной водой, заставил это сделать. Потому что… Терреттт попытался все обдумать, но запутался еще сильнее. А что, если это существо с длинными тонкими пальцами и зловонным дыханием вовсе не Кирллл Квандда… А что, если эта палата в «Недужном духе» — просто иллюзия, сон, кошмар… А на самом деле он висит вниз головой в колодце и ждет, а это существо…
Терреттт закричал, забился и бросился на стену, на ходу размазывая чью-то кровь. Свою или чужую, ему было все равно. Страх материализовался во что-то живое, извивавшееся у него внутри, а мысли о бездонном колодце и чудище, жившем где-то в страшной глубине, кружились в бешеном вихре, заставляя Терреттта раздирать ногтями лицо. Ему хотелось выпрыгнуть из окна, вдохнуть полной грудью свежий воздух, насладиться полетом и, разбившись о тротуар, наконец обрести свободу.
Глаза Терреттта раскрылись, спина выгнулась, он знал, что сейчас случится. Знал, ненавидел и боялся. Дэйрус брызнул Терреттту в глаза какое-то сильнодействующее лекарство, которое за одну секунду проникло во все органы больного. Словно воздушный шар, из которого разом выпустили воздух, Терреттт судорожно выдохнул, страх покинул его, а вместе с ним и жизнь. Так по крайней мере показалось художнику. Лицо Терреттта превратилось в тяжелую маску, выражающую апатию и спокойствие. Он позабыл про колодец, жуткую черную глубину и всплывающее к нему чудище. Внезапно мысли потекли вяло, одна не вязалась с другой, ему расхотелось что-либо понимать.
Будто сквозь сон Терреттт чувствовал, как Кирллл Квандда несет его к кровати, видел лицо Маретэн, побледневшее от страха и тревоги. Она помогала дэйрусу накладывать на подбородок тугую повязку и желала брату приятных снов. И он действительно смог спокойно заснуть. Терреттта огорчало, что он доставляет Маретэн столько хлопот. Он любил ее обоими сердцами и с радостью сделал бы что угодно, чтобы она стала счастливой. Терреттт мечтал умереть за сестру, дабы доказать, что его жизнь имела хоть какую-то цель.
Несколько часов спустя Терреттт проснулся, помочился в раковину, где тут же промыл синяки и царапины. Используя голод и жажду в качестве стимула, он тотчас схватился за кисти. Краски художник разводил собственным потом, который градом катился по лицу. Терреттт неистово водил кистью по бумаге, стараясь передать то, что он видел и чувствовал, все, что ему снилось. Однако, как больной ни старался, точно передать увиденное не удавалось. Как обычно, подводила память. Под действием лекарства образы видоизменялись. То, что возникало на холсте, казалось бледным, слабым и неточным. Терреттт страшно расстраивался. Сгорбившись у палитры, он рычал и топал ногами, больше походя на животное, чем на в'орнна и уж тем более — на Стогггула.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
