и снимали боливары с его электронного кошелька. Всякий раз, услышав гул дрона, Дмитрий начинал плакать – конечно, не из-за денег за пиццу.
Со смертью Нютки что-то умерло и в нем тоже. Теперь Дмитрию казалось, будто в нем, как в Нюткином лазере, была прежде батарейка, производившая впереди яркую точку смысла, к которой стремилась его не старая еще жизнь – а сейчас заряд кончился, и впереди ничего, ничего…
«Когда он все же умер и думать перестал, над ним седой игумен молитву прочитал… Игумен!!! Игумен!!!» – орала из шалаша Музыка Революции. И, слушая древние как небо и земля песни, Дмитрий понял: все они были о смерти, только о ней, даже если в минуту гормонального умопомрачения иногда и казалось, что мертвецы поют о чем-то другом.
«Мое сердце hasta la vista, мое сердце замерло…»
Мысль о смерти больше не пугала – наоборот, радовала.
На прогулках он все чаще подходил к проволочному забору вокруг трассы гиперкурьера – в том месте, где каждый день в двадцать сорок пять поезд выныривал из подземной трубы и уносился на мост через реку. В защитной сетке была дыра, и камеры в этой зоне, похоже, не работали, потому что ограду никто не чинил. Но здесь никто и не гулял кроме него. Вот это казалось хорошим способом выбраться из западни: пролезть через проволочную брешь, подойти к зеву трубы и шагнуть под стальной утюг, со свистом выносящийся из мрака. Он даже не успеет ничего заметить. И перестанет наконец испытывать непрерывное омерзение от трения органов чувств о мир.
Дмитрий думал об этом каждый день – и скоро заметил, что возвращается к плану как к делу уже решенному. Мир был ему гадок. Но оставалась одна тайна, которую он хотел выяснить перед последним шагом.
Ему нужно было узнать, что ощущала Нютка в свои последние минуты. Почему она улыбалась? Правда ли, что она жила и умерла абсолютно счастливым существом?
Дмитрий поставил Нюткин чип на диагностику. Приложение «Митина Любовь» оказалось удалено – деинсталляция сработала. Корневые программы были испорчены, но сам кристалл был функционален. Обычный хелперский чип, возвращенный хозяину после снятия с гарантии из-за нарушения протокола. Можно было бы принять это за утонченную форму издевательства, но Дмитрий знал, что жизнь проще – бесплатно она не издевается ни над кем.
Мысль поставить этот чип в собственный мозг появилась у Дмитрия в шалаше, куда он ходил теперь полежать в одиночестве на сене. Это было куда более интересным выходом, чем просто шагнуть под утюг гиперкурьера. И, главное, такое было вполне возможно – Дмитрий знал это как профессионал, прочиповавший на своем веку не одну сотню мозгов.
Он поднял специальную литературу и изучал вопрос со всех сторон несколько дней.
Это было, конечно, опасно – смертельно опасно. И кончилось бы скорой смертью: генерируемые хелперским чипом уровни воздействия на шишковидную железу и другие критические зоны не были предназначены для человеческого мозга.
Но несколько минут, чтобы увидеть мир так, как видят его хелперы, у него скорей всего были. Может быть, даже несколько часов. Те же уровни счастливой химии, во всяком случае, были гарантированы. В этом можно было быть уверенным точно так же, как в способности бронированного бульдозера проехать сквозь виноградник.
Сложнее было предсказать поведение второсигнальных зон. Их подавление, скорее всего, будет постепенным. Сначала он будет мыслить как прежде, но очень скоро его ум оглохнет и выгорит от сверхдоз электрического счастья. Тогда он перейдет на животный – или полуживотный – хелперский уровень, про который никто ничего толком не знает. А потом все. Может быть, за ним даже прилетит обманутый дрон «Ивана-да-Марьи».
С религиозной точки зрения это не будет самоубийством, думал Дмитрий. Во всяком случае, обычным бытовым самоубийством, комфортно-трусливым бегством от трудностей жизни. Это будет похоже на один из врачебных подвигов прошлых веков, которые он проходил, учась на имплантолога. Почти как привить себе неизлечимую болезнь, чтобы изучить ее симптомы. Может быть, он даже успеет наговорить что-то важное для человечества на диктофон…
Впрочем, ну его в жопу, это человечество.
Прошло два месяца. Дмитрий заложил имение под самый невыгодный процент, чтобы получить максимальную сумму – и, как только деньги упали на счет, оплатил мобильную установку для чипирования – юзаную старую модель, на которой работал много лет. Все его медицинские лицензии, поручительства и коды еще действовали; в документах на доставку он указал адрес своего поместья, назвав его «клиникой «Нимфоманка». Откуда взялось это название, он не знал – возможно, нашептала Музыка Революции.
Следовало запрограммировать переформатированный чип. Какие функции будет выполнять новый холоп? Дмитрий подумал – и ввел программу хелпера-десятника. Всегда было интересно, как одни хелперы дают команды другим. Для этого между ними должна существовать какая-то связь наподобие второсигнальной. Какая-то малозаметная жестикуляция, что ли? Вот заодно и узнаем…
Чипирование было автоматической процедурой, не требовавшей участия оператора. Даже послеоперационную перевязку делала машина – клеила на выбритое место дезинфицирующий тампон. Дмитрий знал, что «Иван-да-Марья» чипирует свою продукцию на таком же железе – у аппарата были два режима, «хелпер» и «человек», и в клинике над машиной висела прилепленная скотчем бумажка с рукописной красной надписью: «Перед операцией проверить режим!!» Как снять автоматическую блокировку, он помнил.
Дмитрий готовился к процедуре тщательно, как к выпускному экзамену – и совсем забыл о том, что решился на суицид. Даже в последнюю минуту, когда все еще можно было отыграть назад.
Поглядев на выпавший за окном сухой снежок, он подумал о свершившейся продаже поместья, о долгах, об официальных запросах по поводу новой клиники, которые уже появились в почте с утра… Нас не догонят, усмехнулся он, вспомнив последний раз Музыку Революции.
Медленно опустившись на спину, он коснулся затылком холодного операционного поддона – и с силой, с наслаждением воткнул в локтевой сгиб иглу от капельницы с древним как мир пропофолом.
* * *
Было светло, и от этого света Свет пришел в себя. И сразу же понял, что пойман в силки тьмы. В тюрьму тела.
О, как хитро Свет был пойман! Тело было медленным химическим пожаром – живя, оно горело, и Свет чувствовал необратимость этого огня. Сделанные из нервов и жил силки тьмы отнимали свободу – но одновременно обещали ее.
«Мясо сгорит! Тело распадется!» – неслышно повторял совсем рядом хор Высочайших. Таких же, как он. Это были не слова. Это были чистые смыслы – и они были правдой.
Свет постиг, что надо терпеливо ждать, пока мясо сгниет и свалится – это предначертанный путь к свободе, и другого пути нет.
Он встал, вырвал из локтя колючую трубку – и снова ощутил других Высочайших.
Счастье в ожидании конца. Ликование Света в предвкушении распада тюрьмы, навязанной Свету. Счастье уже сейчас, огромное счастье.
