вдруг сделался совершенно прозрачным и даже каким–то беззащитным под напорами ветра с гор. – У меня здесь друзья, – сказал Юдахин. – Они из Костромы. Два брата, а с ними жены, первые красавицы побережья. Улыбаться им можно, но не более того. Из всего, что ты можешь произнести, допустимы лишь слова, имеющиеся в меню. За все остальные слова, придуманные человечеством, братья могут обидеться. А то и разгневаться. А в гневе они страшны. Впадают в неистовство и долго потом не могут из него выйти.
– Надо же, – пробормотал я. – Только ведь у них, кроме пива, ничего нет.
– Ты видишь эту сумку? – опять закричал Юдахин, показывая мне свою громадную, безразмерную, пустоватую сумку, из которой, как всегда, торчали ракетки – интересно, где он собирался играть в теннис под таким дождем?
– Вижу.
– Там все есть. Что ты хочешь выпить?
– Я пью божественный напиток. Коньяк с названьем «Коктебель».
– О! Ты знаком с творчеством Славы Ложко? Это прекрасно. Но должен тебе заметить… Так нельзя сказать – коньяк с названьем «Коктебель». Это немного не по–русски.
– А как можно?
– Если уж ему хочется сохранить именно эту строчку, то лучше «с» опустить вообще. «Коньяк названьем «Коктебель“». Так звучит не просто грамотнее, но даже с некоторой изысканностью. Тебе не кажется?
– Наливай, – обронил я.
– Слушай, а ты ничего мужик! – проговорил Юдахин с некоторой озадаченностью, словно сам не ожидал увидеть во мне достоинства, которые открылись ему в эти дождливые минуты. – Совсем даже ничего!
– Да и ты не слабее! – подхватил я, завершив, таким образом, словесное обрамление бутылки коньяку.
И тут случилась первая неожиданность – едва мы вошли в прозрачный, продуваемый всеми ветрами павильон, как увидели в углу сжавшегося от непогоды Жору. Он смотрел на нас жалобно, но все–таки слабая гаснущая надежда теплилась в его затравленном взоре.
– Жора! – вскричал Юдахин. – А ты чего здесь?
– Дождь пережидаю.
– Так он теперь до весны!
– Вот и пережидаю.
– А мы только что твои стихи читали.
– Они вас согрели?
– Они душу нам осветили солнечным хмельным светом! – снова закричал Юдахин.
– Тогда наливай, – печально проговорил Жора и застегнул свою куртку еще на одну обнаружившуюся пуговицу. Мокрую, между прочим.
– Что будешь пить?
– Мадеру, – Жора чуть заметно пожал плечами, будто вопрос был совершенно излишним.
А дальше наступило то состояние, которое обесценивало многие условности нашей жизни. Мы с Юдахиным пили коньяк, Жора пригубливал мадеру, два брата из Костромы, владевшие этим павильончиком, пришли со своей водкой, их жены принесли колбасу, фаршированный перец и тарелку мелких фрикаделек, оставшихся от супа.
Рядом шумел дождь, стекая по тонким голым ветвям дикого винограда, с зажженными фарами проносились в брызгах воды редкие машины, а слова, которыми мы обменивались, были простыми, как шелест дождя, как влажное шуршание шин на залитой потоками воды дороге, как уханье волн, доносившееся сюда будто из другой жизни.
– Если бы эти фрикадельки, – вдруг повысил голос Юдахин, раскалывая устоявшееся равновесие в природе и за нашим столом, – если бы их прожарить на сале…
Закончить он не успел – обе жены–красавицы братьев–костромичей, схватив тарелку с холодными фрикадельками, унеслись на кухню. Видно, сало у них уже кипело на сковороде, поскольку вернулись они через три минуты, во всяком случае, мы успели выпить лишь по глоточку. И на столе перед нами возникли поджаренные, благоухающие, источающие жар фрикадельки. Они были усыпаны мелко нарезанным укропом и яркими квадратиками красного перца. Красавицы подперли щечки ладошками и замерли, чуть отдалившись от стола – они не пили, им бы только послушать умные мужские разговоры.
– Я надену белую рубашку, – заговорил я нараспев, чуть намечая мелодию, заговорил, не заметив как, слова будто сами выскальзывали из моих уст. Уст? Да, уст, а что? – Я надену белую рубашку, я надену белые штаны, у меня бандитские замашки, как у всей гордачевской шпаны…
– А что! – протянул Юдахин. – Прекрасные слова! Чего стоит одна только рифма – штаны – шпаны! Такую рифму и украсть не грех! Продолжай, Женя!
– Самогон мы пили и мадеру, пили бело–красное вино! Пили за Хрущева и за Неру, пили и на пляже, и в кино.
– И это мне нравится, – продолжал Юдахин. – Эпоха помечена, время отражено, борьба с самогоноварением тоже присутствует. Продолжай!
– Ах, каких мы девушек любили – жизнь была как будто дивный сон… Но их имена мы позабыли, потеряли адрес–телефон.
Юдахин некоторое время молчал, потом резко, кулаком содрал, не вытер, а именно содрал, со щеки предательски набежавшую слезинку.
– Да–да–да, – бормотал он. – Все так и случилось. Потерялись, позабылись.
– А вот и я, – раздался сзади голос, и мы все, обернувшись, увидели Жанну. Она была в прозрачном плаще с капюшоном, глаза ее радостно сияли, и, казалось, для нее не было большего счастья, как оказаться в нашей компании.
– Присаживайся. – Жора придвинул стул от соседнего стола.
– Думаете, откажусь? Присяду. Что же это вы без меня тут затаились?
– Виноваты, – пробормотал я.
– Тогда наливайте!
– О! – радостно воскликнул Юдахин. – Наш человек!
Не в силах выдержать пытливого взгляда Жанны, я опустил глаза к своей рюмке. Вроде бы ничего особенного не случилось, ничего печального не произошло, но беззаботность или, скажем, бесшабашность нашего случайного застолья незаметно улетучилась. Что–то весело вскрикивал Юдахин, поднесли новую закуску жены братьев–костромичей, дождь все так же шелестел и струился рядом с нами, и бухали на берегу волны, но что–то изменилось, причем явно в худшую сторону.
Жора сходил к ближайшему киоску, принес мадеры и коньяка, застолье продолжалось, и наступил момент, когда все вдруг заметили, что уже ночь, за столом нет ни братьев–костромичей, ни их жен, не было за столом и Жанны. Когда она ушла, что сказала напоследок, да и сказала ли что–нибудь…
Я шел в темноте, подставляя лицо под сильные, упругие потоки дождя, льющиеся откуда–то из черного неба, и бормотал, бормотал про себя последний куплет нашей давней песенки…
– Я надену черную рубашку, я надену черные штаны… Хоть остались прежние замашки, но уж нету прежней той шпаны…
Да, нас было много на челне.
Усошин вошел в свой кабинет, плотно уселся в жесткое кресло, сработанное умельцами из зэков, сцепил ладони в один сдвоенный кулак и, тяжело положив его на поверхность стола, надолго замер в неподвижности. Кто–то заглядывал в кабинет, из коридора доносились голоса, за окном хлопнул выстрел или прозвучал хлопок, очень на него похожий, – все это нисколько его не интересовало и не отвлекло от главной заботы.
Ему необходимо было понять происходящее. То, что Серегу Агапова взорвали в собственной машине, – можно понять. Ребята разбирались с москвичами. Они потеряли
