Беспокоилась.
За него беспокоилась. И разозлилась, узнав, что был рядом, но тут же испугалась собственных эмоций. Она не понимает, что с ней происходит, и надо бы рассказать, но снова страшно.
Не поверит.
Или решит, что ее вынудили.
Лучше пусть все остается так, как есть. Разве что с одной поправкой: спать на кухне неудобно – и Сержант перенес ее в комнату. Он успел изучить дом, особенно лестницу с раздражающе скрипучей третьей ступенькой и похрустывающей седьмой.
Ее комната темна – шторы задернуты, ставни задвинуты: ей часто приходится возвращаться на рассвете. Да и опасно в нынешнее время оставлять окна без защиты.
Кровать достаточно широка, чтобы хватило места для двоих.
Разозлится, проснувшись? Или нет?
Все-таки обняла, обвила шею руками, прижалась щекой к груди и трется по-кошачьи, мурлычет сонно, мягко. Заснуть не получится, да и не хочется спать. Сержант не знал, как долго продлится это довольно-таки непривычное для него мирное время.
До момента пробуждения? Дольше?
Насколько? Пока она не заговорит о том, что случилось в замке. Или не вспомнит о записке, которую ей наверняка дали прочесть. О тетке – ее Меррон и вправду любила, по собственному выбору и желанию, а не странному физиологическому выверту. О собственной смерти.
О том, чем он занимался…
И вряд ли обрадуется, узнав правду. Скорее всего, сочтет безумцем и опасным. Возможно, будет права. Но главное, что времени у них немного, так стоит ли тратить его попусту?
И все-таки задремал. Проснулся, когда ее дыхание изменилось.
– Дар? Все-таки по-настоящему ты… хорошо. – Она отвернулась и зевнула. – Я испугалась, что… такие сны странные снились. Ты знаешь, что ты ненормально горячий? Ты не простыл?
Нет. При всем желании простуда ему не грозит.
– Точно?
А вот у нее руки холодные и сухие. Ссадины. И кожа покраснела, шелушится от частого мытья. Мыло-то в госпитале дешевое самое, разъедает.
Но все-таки неловко, когда она настолько близко и еще потягивается, точно дразнит.
– Ты еще более странный, чем раньше.
Она уходит. Недалеко – Сержант ориентируется по шагам. Ванная комната. И лестница. Лаборатория, устроенная на месте гостиной.
– Быстрее сойдет. – Меррон сидела на низкой скамеечке и втирала мазь в синяк. – Ничего страшного. Кость цела… вообще, по уму, вчера надо было обработать, но как-то вот… вылетело из головы.
Ей неудобно оттого, что он рядом и наблюдает. И следовало бы отступить, оставить ее в ее же замкнутом мире, где Сержанту место не предусмотрено, но это выше его сил.
– Я рада, что ты появился. – А в глаза смотреть избегает, что к лучшему. – На самом деле рада. Нет, ты не обязан тут со мной оставаться, и в принципе… ничего не обязан. Но если вдруг захочешь, то места достаточно. И вообще ты в своем праве, мы ведь все еще…
…женаты. Только Меррон не уверена, сколько в этом правды.
– Тогда, конечно, все получилось глупо донельзя. И я не настаиваю… как решишь, так будет…
Опять растерялась. Почему у женщин все настолько сложно? Сержант отставил банку с мазью и подал полотенце.
– Только… – Меррон не стала отказываться от помощи. – Я не хочу быть кому-то заменой. Понимаешь?
Нет, но на досуге разберется.
– Дар, а у тебя документы есть?
Были. Те самые, взятые у мертвеца. И Меррон, изучив их, – спрашивать о происхождении и имени воздержалась, что было благоразумно: Сержант не знал, сможет ли ей солгать, – вздохнула.
– Старые. Придется идти к Терлаку на поклон. – Сказано это было тоном, который не оставлял сомнений, что быть обязанной этому человеку ей никак не хочется. – Сейчас без бумаг опасно… некоторых из госпиталя прямо забирают. Куда увозят, не спрашивай. Я не спрашиваю, потому что не хочу знать. Пока точно не выяснишь, можно себе придумать всякого. А если уже потом, то… в общем, я трусиха.
Сержант покачал головой.
Он мог бы сказать, что увозят этих людей недалеко – за городскую стену, к остаткам старого полузасыпанного рва. И это тоже разумно: там, где свои живут впроголодь, чужим и вовсе места нет.
– Трусиха. Сижу, боюсь лишний раз из дома выйти, чтобы не было, как тогда… и ерунда. Забудь.
А ладонь к ребрам прижала, словно скрыть хотела что-то.
– Без бумаг не выйдет. За мной ведь присматривают. Терлак, он… страшный. Как Малкольм, хотя ты вряд ли с Малкольмом знаком…
Как сказать, знакомство было недолгим, но довольно плодотворным.
– Хотя нет, Малкольм был напыщенным идиотом. – Отвернувшись, Меррон принялась двигать склянки. Она снимала одну за другой, выставляя на стол, протирала полку тряпкой и возвращала склянки на место, выравнивая по ранжиру. – Он много говорил, красиво, но… Терлак другой. Он и слушать умеет. Второй сын мясника. Был. А теперь – глава Комитета общественного спасения. Все уговаривает присоединиться. Я отказываюсь. Он не отступает.
Склянки закончились, и Меррон переключила внимание на стол. Некогда тщательно отполированная поверхность его теперь пестрела многими пятнами, которые вряд ли возможно было удалить тряпкой. Но дело было не в уборке.
Нервничает. Из-за Терлака? Сержанта? Всего и сразу?
– Рано или поздно, но мне придется выбирать. Или за ним, или туда, куда тех увозят.
У Сержанта имелись альтернативные варианты.
– Но идти надо. Все равно ведь донесут, и… и будет хуже. Решат, что ты шпион, и сразу повесят.
Это, конечно, вряд ли, однако некоторый резон в словах Меррон имелся. Если и оставаться в Краухольде – а сразу уезжать она вряд ли захочет, – то следует действовать по правилам.
Но взять и просто ее отпустить…
Невозможно.
– Врать ему опасно, не уверен, что смогу… всю правду говорить тоже нельзя. Скажу, что ты мне помог. Ночью. Когда эти напали.
Она вдруг вспомнила, что стоит без штанов, в одной рубашке, которая хоть и длинная, но не настолько, чтобы прикрыть коленки, и уж тем более лиловые отметины на голени.
– Ты же не умеешь рисовать? Ну, мало ли… скажу, что тебе повредили руку. Сухожилие. И пальцы еще не восстановили подвижность. Но ты грамотный. И значит, будешь мне помогать здесь… приходят многие. Я один не справляюсь.
Она пыталась уговорить Сержанта остаться в доме, но все-таки сдалась. И всю дорогу нервничала, в каждом встречном видя врага, но у дома градоправителя, где ныне располагался тот самый Комитет, вдруг успокоилась.
Сержанта внутрь не пустили. Ждал. Злился. Едва не сорвался. Несколько раз подходил к дверям, но отступал не столько перед охраной – всего двое, и оба слишком беспечны, чтобы представлять реальную опасность, – сколько из понимания, что это убийство осложнит ситуацию.
