Я куда-то там иду. Но когда я открывал глаза и смотрел на лестницу, то уже не был уверен, что я – это я. Опять голоса, музыка, появлялись из стен какие-то люди, с которыми нельзя было разговаривать, потому что после одной-двух фраз я начинал терять разум.
Боброк решил вернуться к окну, через которое попал в дом, и через него выбраться наружу. Нога, зацепленная пулей, беспокоила все сильнее. Хромая, Боброк потащился к окну. Он старался не спешить, но где-то, видимо, сбился, потому что лица коснулась какая-то серая штора. Мир изменил свой цвет, и Боброк увидел перед собой плоскую, прижатую к полу тень. Тень бросилась на него, но Боброк успел рвануться в сторону. Что-то хлестнуло его по лицу, но он уже выскочил.
– И вот – след! Сам не пойму! То ли ожог, то ли порез…
Боброк коснулся лба, на котором у него навеки остался короткий некрасивый шрам.
После того как Боброка хлестнуло и обожгло, у него начались видения. Он лежал на полу, у стены, и его била такая дрожь, что мышцы сводило от напряжения. Лицо и тело были мокрыми от пота. Он понимал, что не только доползти до окна не сможет, но даже и встать.
– Я чувствовал, что умираю. И это было не страшно, я слишком обессилел, чтобы бояться… Я находился в самой большой комнате – с двумя окнами. Тут были проемы дверей, но без дверей, глупые надписи пеной на стенах – кто-то из рабочих развлекался… но главное – эти два окна. Снаружи в них пробивался закатный свет. Мне казалось, он шевелится. То ли потоки света перекрещивались, то ли еще что, но я видел, что в комнате было пять черных дыр. Одна большая. Одна совсем маленькая, с ладонь. А остальные где-то между ними. Дыры проедали пространство снизу, от пола. Все как черные столбы тумана. До потолка доходил только один столб – узкий и темный. Я, помню, подумал, что он пронзает весь дом снизу как стилет. Широкая дыра была где-то до середины стены, и не очень четкая. Еще одна – почти у пола. – Боброк провел ладонью над полом, показывая, на какой высоте была дыра. – Что находится внутри дыр, я не различал. Я и сами дыры угадывал благодаря перекрещивающемуся свету. Но в этих дырах что-то происходило. Там шло кипение какой-то злой жизни. Раздавались шорохи, какой-то свист, скрежет… Я чувствовал, что меня ищут – и, конечно, найдут! Чего меня искать? Только протяни руку – и возьми! Я тут лежу – валяюсь как тряпка на полу. Со мной справился бы и годовалый ребенок. – Боброк толкнул дверь печки. Обжегся, подул на пальцы. – Но минуты шли, а я почему-то был еще жив. И вдруг меня стали окликать. Они оскорбляли меня, пытались вывести из себя, но делали это как-то странно. Я понял, что они меня не видят! Мне неизвестно, что происходит в их черных дырах, а они не видят нашего мира. Чтобы они меня увидели – я должен отозваться на их вопли и начать их слушать! Тогда да – тут они уже в силе! Меня заманят, затащат – и будет ЭТО! – Боброк опять потрогал свой шрам-ожог.
– А эти мужчина и женщина? Они разве в пятне были? – спросила Кавалерия.
– Нет, но соединены с пятном… Думаю, как мы в чужую стихию – в воду – закидываем приманку на крючке и с леской, так и они в наш мир закинули приманку. Вот только не пойму, почему меня дразнили так нелепо.
– Ты не давал им обратного отклика! Лежал опустошенный, едва живой, равнодушный… Они не могли тебя нашарить! – предположила Кавалерия.
– Ну и что?
– Как «ну и что?»! Представь, что тебе надо обидеть, допустим, сороконожку… А ты знаешь сороконожку только по детским книжкам, где у сороконожки детки ходят в ботиночках, а она завязывает им шнурки. И вот ты кричишь наобум: «Эй, сороконожка! У тебя тридцать девятая нога кривая. Шнурки на ботиночке развязаны! Щетинки неровные, линька не удалась!» А сам даже не знаешь, обидно ли сороконожке такое слушать и есть у нее детки в ботинках или нет.
– Да, – кивнул Боброк. – Видать, эти эльбы со времен Митяя ни с кем из людей не сталкивались… Но как они оскорбляли, как старались! Мол, такой я лентяй, что мне и ложки деревянной не вырезать, и пахать я не умею, и лыка не вяжу – не сплести мне лаптей!.. Прям смешно даже, на что люди раньше обижались!.. А тут лежу и думаю: и это правда, и это… все кругом правда! В общем, лежал я так довольно долго. Солнце зашло, лучи в окна не били, и я опять потерял эти пятна… Но я хорошо помнил, где они находятся, потому что долго на них смотрел.
И тогда Боброк перевернулся на живот и на четвереньках пополз к ближайшему окну. Он помнил, что на пути пятен вроде не было. Выполз наружу, повис на руках, а потом просто оттолкнулся посильнее от дома и спрыгнул… Когда очнулся – пополз к машине. И там уже, у машины, его подобрали свои. Оказалось, его уже искали. Месяца два он восстанавливался… Рану на ноге залечили быстро, но с ожогом были проблемы. Видно, слизь попала в рану. Долго еще ему мерещилось всякое разное…
Долбушин поморщился. И ему много разного приходилось видеть, особенно во сне.
– Все эти годы я избегал этого места. В дом больше не ходил. Уверен, болото еще больше расползлось. Раньше лишь первые три-четыре этажа были захвачены, а теперь они уже и наружу вылезают, в наш мир… – Боброк кивнул на песчаный холм.
– Болото расширяется из-за тайника Митяя в Межгрядье. Этот дом – место смешения миров. Понять бы только, где тайник. Я имею в виду: точку в нашем мире! – сказала Кавалерия.
Боброк поморщился:
– Догадываюсь. Ручка есть? И бумага?
Кавалерия коснулась серебряной руки на нерпи, погрузила кисть в пространство, как фокусник погружает ее в свой черный цилиндр, и словно белого кролика извлекла из воздуха блокнот и ручку. Боброк недоверчиво потрогал ручку пальцем, хмыкнул и нарисовал дом. Поверх дома он изобразил три овала. Два верхних наплывали один на другой, нижний же с верхними не пересекался, но под их нажимом отодвигался вниз.
– Вот так, – сказал Боброк. – Когда у Байкала строили дом, то мало того что место выбрали неудачно – материалы для дома были еще хуже.
– Почему? – спросила Фреда.
– А самой догадаться? – Боброк искоса взглянул на Фреду.
Та
