— Я думаю, она не лжет, Руальд, — промолвил он, вспоминая слова Ваэльи про то, что эти чары слишком сильны даже для самой Нар.
Король печально усмехнулся:
— Может и так. Вот только я не уверен, что это повод радоваться. По всему выходит, что я и впрямь теперь всецело в руках богов.
И Шут — вечный побрехун, язык без костей — не нашелся что ответить. Любые утешения прозвучали бы фальшиво…
2
Они с Руальдом были такие разные… И познакомились — случайно. Впрочем, Дала всегда говорила, что случайностей не бывает…
На самом деле, Шут умирал. Он уже полгода не жил в тепле и не ел досыта. После того, как погибла труппа Виртуоза, мыкался от одного города к другому, ночевал в стогах сена и под мостами. Ему не минуло и пятнадцати зим, он был тощим, маленьким и грязным — никто не зарился на такого работника. А зима уже давала знать о своем приближении долгими холодными дождями и промозглыми ветрами. Здоровье у Шута было крепкое, даром что на вид хрупкая птаха, но когда в животе пусто, а рваная одежда не греет, холодное время пережить не просто…
Он безуспешно пытался прибиться к какой-нибудь труппе артистов, да только в преддверие зимы никто не хотел брать лишний рот на попечение. Зимой тех, что есть, прокормить бы. Виртуоз всегда уводил своих людей в Южный удел, где снега много, а холодов почти нет. Там они находили городок покрупней и коротали зиму, давая представления в тавернах и на постоялых дворах, а сами жили в своих фургонах, согреваемых небольшими печурками. Было это вовсе не плохо — хоть пища становилась скудна, зато появлялось больше времени для игр. Тогда глупенький Шут так мечтал о безграничной свободе…
И вот он оказался волен, как ветер. Такой же неприкаянный… Никому не нужный. И все его время уходило на поиски еды. Сначала Шут честно пытался заработать, но скоро понял, какое это бесполезное занятие. Никто не воспринимал его всерьез, гнали прочь, не желая даже выслушать.
В конце концов он устал бесцельно бродить по дорогам и решил провести холодное время в Золотой, куда занесла его судьба. Несколько дней ночевал на улице, пока не нашел заброшенную хибару у окраины. Там, правда, уже имелась парочка жильцов — вечно пьяных бродяжек, опустившихся настолько, что трудно было различить, кто из них муж, а кто жена. Шута они не привечали, но и не гнали, в полуразрушенном пустом доме было достаточно места, чтобы не мешать друг другу.
Как и все беспризорные мальчишки, Шут мечтал о южных городах, где круглый год лето и можно обрывать фрукты с деревьев, да не в чуждом саду, а прямо на улицах. Засыпая в своем пыльном закутке на куче грязных тряпок, он находил утешение в мыслях о далеком Суварте. Виртуоз неоднократно рассказывал, как прекрасны города этой жаркой страны… О тенистых садах, где ветви деревьев гнутся под весом персиков, о фонтанах с хрустальной водой, о роскошных храмах и узорчатых дворцах… Шут представлял это все так ярко, будто видел сам, будто сам ходил по знойным улицам, где смуглые люди накручивают на головы целые отрезы ткани, чтобы защититься от палящих лучей солнца.
Чтобы добраться до Суварта ему понадобилось бы несколько месяцев топтать дорожную пыль, а потом еще переплыть Междуземное море… Куда проще казалось дойти до южных городов Ферестре, где тоже никогда не наступала зима. Но Шут грезил Сувартом…
А наяву его ждали холода и голод.
С уличными мальчишками Шуту не удалось найти общего языка. Они, точно свора диких собак, чуяли в нем чужака. Притом слабого. Поначалу он пытался прибиться к стайке беспризорников, но, позволив новичку остаться, уличные оборванцы в первую же ночь решили отнять у него то немногое, чем Шут дорожил. Постоять за себя он не мог, однако отдавать свои вещи не пожелал, за что и был крепко бит. Мальчишки полагали, что пинки и зуботычины помогут разжать крепкие Шутовы пальцы, намертво стиснувшие маленький походный мешок с добром. Но в какой-то момент они отступились, поняв, что пришлый чудак скорее даст забить себя до смерти, чем выпустит узелок из рук.
Утерев с лица кровь, Шут поднялся и ни слова не обронив, ушел прочь из заброшенных развалин, где обитали беспризорники. Он сразу понял, что если останется в этой маленькой общине, то все тычки и насмешки будут доставаться в первую очередь ему. Шут был уже почти взрослым по меркам уличных мальчишек, поэтому и спрос с него полагался как со взрослого. Но если тебя любой обидеть может — то о чем с тобой толковать?
Шут умел веселить людей, но быть просто посмешищем ему не хотелось.
Он решил выживать самостоятельно и как только синяки на лице перестали бросаться в глаза, вышел на одну из площадей, чтобы дать небольшое представление. У Шута не было ни яркого фургона, который привлекает внимание, ни костюма, ни даже нормального реквизита. Последние месяцы он пробивался тем, что просто находил место полюдней и показывал все, что умел — жонглировал, ходил на руках, пел и разыгрывал смешные немые сценки. Люди неплохо кидали ему медяки, но всегда находился кто-нибудь, кого такие выступления не устраивали — городская стража, местные артисты или все те же уличные мальчишки, которые сначала вдоволь насмотрятся на интересные трюки, а потом со свистом выбегают, чтобы отобрать заработанное.
Опасения его оказались верны и в этот раз. Едва только народ окружил оборванного, но отчаянно-веселого артиста, как откуда ни возьмись явилась пара пестро одетых женщин. Шут без труда узнал в них обычных балаганных гадалок. Женщины молча встали перед ним и посмотрели так, что Шуту ничего не оставалось, кроме как по быстрому раскланяться, забрать выручку и скорей исчезнуть. Он по опыту знал, что если так не сделать, женщины уйдут и вернутся уже с мужьями… такими как тот Рейма, что выставлял напоказ мальчика-урода и мог без лишних колебаний зашибить любого конкурента.
Но Шут не сдавался. Он понимал, что если отступится от своего — попросту помрет с голоду. Он выбирал то одно место, то другое, пытался даже договориться с теми, кто видел в нем соперника. Тщетно… Все его попытки заработать своими умениями оканчивались одинаково — либо синяками, либо грабежом.
И тогда он стал воровать сам. Крал в чужих садах и таскал еду с прилавков. А что еще оставалось? Хватал, что похуже лежит и бежал во весь дух. Поначалу никто не мог поспеть за шустрым мальчишкой, которого подгоняли голод и отчаяние. Но пустой желудок — плохой помощник: очень скоро привычные ловкость и быстрота реакции начали изменять Шуту, и однажды его все-таки сцапал громила-пекарь. В этом человеке было столько роста и веса, что он мог бы прибить тощего воришку-заморыша одним ударом кулака. Наверное, так и вышло бы, но Шуту повезло — за булочником увязалась его старшая дочка. Стоило только разгневанному папаше занести свой пудовый кулак, как она истошно заголосила. Дескать, не надо батя, потом сами же не рады будете, прибьете ведь, а оно вам надо? Булочник охолонул немного, решив, что и впрямь — не надо. Потом еще объясняться с городскими стражниками, почему это возле его лавки валяется мертвый мальчишка. Так что этот здоровяк просто взял скалку покрепче, да отходил Шута ею так, что в глазах потемнело. Он едва уполз с рыночной площади, забился в чей-то сарай окровавленным комком боли. А ночью ударили первые морозы. И подняться с кучи тряпья он уже не смог.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
