Наоми, сидящая на коленях перед пустым камином, ощущала смутное притяжение очага. Она смотрела на зев каминной решетки, словно зачарованная горящими угольями, в черной пустоте ей виделись сменяющие одна другую картины.
— Строго говоря, — напомнила она отцу, расправляя юбку вокруг себя как лепестки цветка, разглаживая ткань на коленях, — ты не холостяк. Ведь ты был женат. А это значит, что ты разведен.
— Я — счастливый неженатый человек. Я благословляю тот день, когда Ирен ушла от меня.
— И забрала меня с собой.
— Да, и забрала тебя с собой. Да и что бы я делал с дочерью? Как бы я ее воспитывал? Как бы объяснял ей все эти женские штучки? Дочь — это дело матери.
— Разве что-нибудь изменилось бы, если бы я была мальчиком?
— Возможно, изменилось бы. Но ты не была мальчиком. Ты была существом с унылым лицом и оттопыренными ушами. Тебя, должно быть, подменили эльфы: они забрали моего очаровательного ребенка и оставили тебя вместо него. Было что-то темное во всем этом деле.
— Ты имеешь в виду, что я даже не твоя родная дочь?
С приводящим в бешенство безразличием Джеффри слегка приподнял одно плечо. Такая вероятность существовала, говорил этот жест.
— Ты был плохим отцом, — горько упрекнула его Наоми. — За всю мою жизнь ты ничего мне не дал. А теперь отбираешь и законнорожденность.
— Неблагодарное дитя! У тебя нет ни одной пломбы! Так кому ты должна сказать за это спасибо?
— Ах да, зубы.
— Кто научил тебя правильно пользоваться зубной щеткой? Массировать десны? Приучил к флоссу? Кто предупреждал об опасности налета?
Ядовитый тон отца не задевал Наоми.
— Знаешь, — сказала она тихо, теребя подол юбки, — по-моему, ты не очень хороший человек.
— По-моему тоже.
Джеффри опустил голову на подголовник кресла и на мгновение прикрыл глаза, и Наоми поняла, что он был крайне утомлен. Он был одет в стеганый халат с пятнами от еды на отворотах. Когда Джеффри потянулся за виски, его рука, гладкая и наманикюренная, вдруг вышла из-под контроля, и только с большим трудом ему удалось сжать резной хрусталь бутылки. Наоми догадывалась, что он был уже очень стар. А может, и очень болен.
— Ты оставишь мне в завещании денег? — осмелилась она задать вопрос.
— Я еще не решил. Но пока я не планирую умирать. Прости, если этим разочаровываю тебя.
— Не особенно. Но я бы предпочла знать, что если с тобой что-нибудь случится…
— То ты сказочно разбогатеешь? Не знаю. Надо подумать. Будет ли это благодеянием, ведь своим наследством я еще больше развращу твою корыстную натуру? Следует ли мне поощрять твою расточительность?
— Или дай мне что-нибудь сейчас. Сделай мне подарок, и будем считать, что мы в расчете. — Она оглядывалась вокруг, строя догадки. Толщина ковра, пышные складки гардин, мягкое сияние дерева, блеск украшений, сама прочность и массивность каждого предмета в комнате — все предполагало богатство. — Подари мне вот это. — Наоми остановила взгляд на фарфоровой вазе. — Или это. — Бронзовый лев бросался в глаза. — Или вот это. — Она обратила внимание на шкатулку из черного дерева.
— Ни один предмет не покинет этой комнаты, по крайней мере, при моей жизни. А потом… боюсь, тебе придется подождать, чтобы узнать, что будет потом.
— Знаешь, отец, я ненавижу тебя.
— Пусть так… — Бокал наконец нашел его губы. Джеффри сделал глоток, закашлялся и сказал: — Я же просил тебя не приезжать.
— Нет, ты этого не говорил. — Во всяком случае, буквально этого не прозвучало. — И поверь мне, что я бы ни за что не приехала, если бы мне было к кому обратиться.
— А что Ирен?
— Сейчас они с дядей Хью на Мальдивах.
— Воображаю, как она пьет из него кровь, — заметил он с удовлетворением в голосе. — Так что же стоит за твоим внезапным приездом, а? Ты разошлась с тем жиголо?
— Алекс не… не жиголо. Он славный, и добрый, и порядочный — в отличие от некоторых.
— Так что же ты прискакала сюда?
Она опустила голову и посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.
— Так будет лучше, — произнесла Наоми уныло, упрямо. Разве можно было надеяться, что она сможет объяснить все произошедшее этому самому неприязненному из слушателей, если даже для нее самой не находилось лучшего, чем эта фраза, объяснения? — Он так хотел. А если и не хотел, то потом захотел бы. Я не могла бы стоять рядом и ждать, когда все развалится на кусочки.
— Дорогая девочка, только не говори мне, что ты ко всему прочему еще и романтик!
— Очень может быть.
— И голова у тебя полна пустыми мечтаниями? Послушай, будь добра, налей-ка мне еще виски. И себе, если хочешь, только немного. Я не выношу пьющих женщин.
— Так ты не выручишь меня? — вернулась Наоми к волновавшему ее вопросу. Она медленно поднялась и подошла к бюро, где стоял поднос с графинами, взяла один их них в руки, подержала, разглядывая на свет. — Ты бы мог изменить всю мою жизнь одним словом. Но ты не хочешь этого делать.
— Может быть, если и когда я скончаюсь, я оставлю тебе какую-нибудь вещицу на память. Как я уже говорил, тебе придется подождать.
— Ты чудовище. Ты даже не можешь пообещать мне что-нибудь, что бы придало мне чувство уверенности.
— Я работал всю свою жизнь, Наоми, сверлил и пломбировал коронованные головы Европы. Герцоги, графы, капитаны промышленности ходят с зубами, полными амальгамы, и все благодаря мне. У скольких маркизов вырывал я коренные зубы! Я заслужил комфортную старость и уход.
— А кто будет ухаживать за тобой, папа? Кто присмотрит за тобой, если ты всех нас заставил уехать?
— Я найму молодую сиделку, — ответил Джеффри с живостью. — Она будет возить меня в кресле. А если она окажется симпатичной, то я женюсь на ней и оставлю ей все свое состояние. Вам же, мисс, я рекомендую найти работу.
Весь боевой пыл Наоми, весь задор, и без того небольшой, угас. Она со стуком поставила графин на место. Мысль о трудоустройстве она поворачивала и так и этак. Даже если модельный бизнес отпадает, то все равно должно же быть какое-то дело, которым она могла бы заниматься, которое заинтересовало бы ее. Наоми обдумывала возможность работы с детьми или с животными, ей уже виделась благодарность в их ясных глазах, но вот что именно она будет с ними делать, она не могла себе представить, и вообще ей не нравились все эти слюни и сопли.
— Знаешь, — сказала она, держась за край бюро и рассматривая себя в зеркале, обрамленном золоченой бронзой, — он говорит то же самое. Алекс тоже сказал, что мне надо идти работать.
В ту же пятницу, вечером, на двадцать третьем этаже «Глоуб Тауэр» шло собрание руководящей верхушки под председательством Гаса Маклина — директора редакционного совета и приближенного к владельцу газеты лица. Гас Маклин любил испытывать преданность сотрудников высшего эшелона, требуя, чтобы они по первому зову и с охотой вставали из-за праздничных столов, пропускали школьные концерты, теряли места в опере, отменяли тайные свидания, разочаровывали партнеров, родителей, детей, подводили любимых. Всех, сидящих сейчас в зале заседаний, позднее ожидали упреки и обвинения, всем потом придется платить.
