что убивать его безоружным ночные гости не собираются, он, кажется, совершенно успокоился.
— Здесь, — ответил Филипп. — Слуги не должны ничего знать. Так кого выбираете?
— Вашего приятеля. — Барон широко и хищно ухмыльнулся. — Но не крушитесь, юноша, до вас тоже дойдёт черёд. Как раз успеете прочитать молитву.
* * *
В пару минут они сдвинули в угол всю мебель, сколько возможно увеличив свободное пространство, и Алексей обнажил шпагу.
Барон подобрал свой клинок, лежавший возле кровати, и яростно бросился в бой.
В первое мгновение бешеный натиск ошеломил Алексея. Он отступил. Фон Ропп атаковал, не оставляя ему никакой возможности перейти от защиты к нападению. Удары сыпались с такой быстротой, что Алексей едва успевал их отражать. Отступив раз, другой, третий, вскоре он понял, что пятиться больше некуда. Барон теснил, Алексей видел презрительную злую усмешку, кривившую его губы. Больно ударившись плечом о выступ стены, он внезапно разозлился. От ненависти потемнело в глазах, и Алексей так истово ринулся вперёд, что ему удалось потеснить противника, но зато шпага барона неуловимо коснулась груди, и на рубашке заалело пятно крови.
Глаз краем выхватил две замершие у стены фигуры, напряжённо следившие за поединком.
Барон был очень сильным противником. Казалось, он играл с Алексеем, как кошка с мышью, чуть задевая кончиком клинка то там, то здесь. И скоро вся рубашка покрылась пятнами крови. Порезы были неглубокими, но болезненными.
«Деритесь весело!» — вдруг вспомнилось Алексею.
Он широко ощерился, оскалив зубы, точно попавший в капкан волк, и бросился на барона. Удары сыпались с такой силой, что от клинков летели искры, от звона гудело в ушах. Всё это напоминало неистовый, дикий, но бесшабашный танец. «Танцуйте!» — вспомнилось Алексею.
Весёлое лицо Симона де Дилье вдруг встало перед глазами, и в тот же миг что-то незримо переменилось — Алексей забыл, что перед ним заклятый враг, человек, которого он люто ненавидит. Движения стали лёгкими, свободными, в них появились кошачья мягкость и грация, рука, судорожно вцепившаяся в эфес, расслабилась. Лёгкое мановение кистью — и вместо вензеля на груди барона заалело пятно крови.
Фон Ропп выругался по-немецки и ринулся в атаку, но Алексея уж было не остановить. Рука сама парировала удары, он наступал, загоняя противника в угол. Чувствуя это, барон сделал отвлекающий манёвр, резкий выпад, слишком сильный и поспешный, Алексей отклонился, уходя от удара, а барон, потеряв равновесие, качнулся вбок, и сам налетел грудью на его шпагу.
Выронив оружие, Густав фон Ропп медленно осел на пол, а Алексей замер посреди комнаты с окровавленным клинком в руке.
Филипп и Владимир кинулись к упавшему.
— Мёртв, — тихо сказал Владимир, снизу вверх глядя на Алексея.
От накатившей вмиг слабости Алексей пошатнулся и закрыл глаза, шпага вдруг стала весом с чугунную гирю. Он слушал стук крови, гулко бившей в барабанные перепонки, и ничего не чувствовал — ни радости, ни торжества, ни облегчения.
* * *
Алексей пытался отдышаться, напряжение оставило его так внезапно, что теперь подгибались ноги. А Филипп между тем повернулся к княгине, расширенными от ужаса глазами глядевшей на них.
— Вставайте, сударыня. — Он подобрал валявшийся возле кровати пеньюар и бросил ей. — Одевайтесь…
Бледная как смерть Мария Платоновна быстро завернулась в шлафор.
— Что вы собираетесь со мной делать? — Она дрожала всем телом, точно в лихорадке.
— То, о чём вы так мечтали. — Филипп презрительно усмехнулся.
Он подошёл к бюро, вынул лист бумаги, перо, чернильницу и положил перед княгиней.
— Пишите. «Поверенному по делам моего покойного мужа, князя Порецкого, господину Шварцу. Сударь! Горе моё так велико и неутешно, что, не чая когда-нибудь оправиться от него настолько, чтобы иметь силы пребывать там, где я была так счастлива, я приняла решение покинуть мирскую жизнь и искать утешения в молитве за душу несчастного мужа моего в стенах святой обители. Наследство, оставленное мне покойным супругом, прошу передать в собственность Свято-Успенского женского монастыря, где я решила провести остаток моих дней» и подпись.
Княгиня недвижно сидела, возле столика с лежавшим на нём листком бумаги.
— Пишите, — приказал Филипп властно, и Алексей вдруг взглянул на него внимательно.
Куда-то делись мягкость и нерешительность, извечная его неуверенность в себе… Рядом с Алексеем стоял совершенно незнакомый человек — во взгляде не было ни ярости, ни ненависти, казалось, в нём застыла обледеневшая бескрайняя степь. Таким взглядом палач смотрит на приговорённого к смерти.
— А если я откажусь? — Она глянула на Филиппа с такой ненавистью, что Алексей невольно передёрнул плечами. Однако друг, похоже, не заметил её вовсе.
— Я убью вас, — ответил Филипп просто.
Должно быть, и она увидела в его взгляде всё то же, что и Алексей — ледяную равнину и топор палача, поскольку, поколебавшись секунду-другую, взяла перо и стала писать. Дописав, швырнула бумагу князю в лицо.
— Что теперь? — спросила она глухо.
— Собирайтесь.
— Я должна раздеваться при вас? — Мария Платоновна с вызовом вскинула голову.
— Что с вами, сударыня? — Филипп усмехнулся зло. — Прежде вы не были так стыдливы.
Княгиня скривила губы.
— Если вы хотите, чтобы я куда-то ехала, извольте выйти вон и прислать мою горничную.
— Придётся вам обходиться без горничной, сударыня, — с яростной любезностью парировал князь. — В монастыре холопов нет, свыкайтесь. Не облачитесь сами — поедете, в чём есть.
— Нужно перетащить тело. Филипп, помоги мне, — Владимир присел возле убитого. — Алёш, побудь здесь, чтобы у дамы не возникло лишних искушений.
На пару с князем они закатали труп в залитый кровью ковёр и выволокли за дверь.
— Одевайтесь, сударыня. — Алексей не смотрел на неё. — Если я смущаю вас, я отвернусь.
Он действительно повернулся к ней спиной, лицом к двери.
Несколько секунд позади было тихо, а затем на плечи ему легли руки. Алексей резко обернулся. Княгиня стояла перед ним — рассыпавшиеся шелковистым покрывалом волосы, огромные, полные слёз глаза, пеньюар обнажал атласную кожу нежной шеи и знакомую родинку над ключицей, к которой он так любил припадать губами. Застыв, точно изваяние, он смотрел на неё, не чувствуя ничего.
— Алёша… — В голосе плескал океан нежности, он знал, как этот ласковый прибой может перерасти в шквал, шторм страсти, но воспоминания отчего-то не волновали вовсе. — Как я рада, что ты жив… Он говорил, что убил тебя… Боже мой, Алёшенька…
Она вдруг всхлипнула, прижалась к нему и, обняв за шею, стала осыпать поцелуями лицо.
— Ты жив… ты жив… милый мой мальчик…
Алексей наблюдал сцену точно бы со стороны: залитое слезами прекрасное лицо, на котором застыла неподдельная радость, тонкие руки, гладившие его голову, распахнувшийся ворот шлафрока, обнаживший шею и грудь.
— Алёшенька, милый… спаси меня! Мы уедем отсюда…
