словно он, как в детстве, лизал дверные петли на морозе.
Попробовал открыть глаза. Сначала перед ними плыли оранжевые круги с зелёными пятнами в центре, и Владимир отстранённо подумал, какой интересный нынче закат. Но вот зелень начала таять, и сквозь неё проступило заплаканное Сонино лицо, склонённое над ним.
— Владимир Васильевич, миленький! Вы живы? — шептала девушка, прижимая к его голове мокрый от крови платок. — Не умирайте, родненький!
Владимир пошевелил руками, силясь понять, где они находятся. Приподнял одну, вторую, удостоверился, что целы. Коснувшись груди, обнаружил, что укрыт Сониной овчинной душегреей и, наконец, обняв за плечи, притянул девушку к себе.
— Поцелуй меня, покуда я ещё немножко жив, — попросил он и коснулся губами её губ, солёных от слёз.
Однако героя-любовника из него не вышло, стоило приподнять голову, как прокля́тая зелень вновь разлилась перед глазами, в ушах ударил большой Кремлёвский набат в дуэте с барабанным боем, а к горлу подступила тошнота.
Очень осторожно, поддерживая за плечи, Соня помогла ему принять сидячее положение.
— Будто всю ночь с Бахусом лобызался, — пробормотал Владимир, силясь улыбнуться. В глазах Сони плескался ужас, и ему хотелось как-то успокоить её.
— У вас вся голова в крови, — прошептала она, кусая губы.
— А лошадь? — Владимир попробовал посмотреть по сторонам, но это привело лишь к очередному приступу головокружения.
— Ускакала.
— Вот волчья сыть…
Он прижал к лицу её ладонь и обнаружил, что рука совершенно ледяная.
— Ты замёрзла.
Соня сидела на земле с ним рядом, на ней была лишь кофта с длинными рукавами — душегрейкой своей она укрыла его, и теперь мелко дрожала от холода.
Владимира пронзило острое чувство нежности, он прижал её руки к губам, подышал на них, стараясь согреть.
— Иди домой, ты совсем закоченела.
— Я вас не оставлю!
— Простудишься. Иди. Позовёшь кого-нибудь на помощь.
— Нет.
— Тогда давай вставать…
Вставал он долго, пару раз едва не упал. Голова кружилась нещадно, деревья вокруг мелькали, будто он занимался джигитовкой на взбесившейся лошади. Зелёно-оранжевые зарницы перед глазами вспыхивали, подобно праздничному фейерверку, и сильно тошнило. Больше всего он боялся, что его вырвет прямо у неё на глазах.
Наконец, опершись на Сонино плечо, он занял-таки относительно вертикальное положение. Пять шагов, отделявших их от проклятого дуба, дались с таким чудовищным усилием, что стало ясно — домой ему не добраться. Собственно, вообще никуда не добраться.
— Соня, ты меня не доведёшь. — Он прислонился к стволу, борясь с тошнотой. — Надо кого-то позвать.
Она затрясла головой.
— Я вас не оставлю!
— Значит, будем замерзать вместе… Я, собственно, не против…
Он бы обнял её, если б мог. Сознание то проваливалось куда-то, то выныривало, он хватался за него, как терпящий кораблекрушение за обломок мачты. В какой-то момент рядом вдруг очутился тот самый молодой мужик, с которым он разговаривал давеча на заднем дворе.
— Парфён, помоги мне! — как сквозь вату донёсся Сонин голос.
Мужик закинул его руку себе на плечо и, обхватив за талию, поднял на ноги.
Вдвоём с Соней они как-то дотащили Владимира до дома Тормасовых, где сознание окончательно его покинуло.
* * *
Соня сидела возле Владимира. Он спал. Рану промыли, Либерцев наложил швы на рассечённую кожу, это отняло у графа последние силы. Кажется, ему было стыдно стонать в присутствии Сони, которую доктор заставил помогать. Бледный до зелени, с покрытым испариной лбом, он искусал в кровь все губы, сжимая челюсти так, что на шее вздувались жилы. И по окончании процедуры мгновенно уснул.
После заходила барыня, и Соня слышала, как Пётр Матвеич говорил ей, что больше страшится не раны, а огромной шишки на затылке, потому как, если внутри головы разлилась кровь, Владимир может умереть. И теперь он спал, а Соня, которой было велено сидеть подле него, тихо плакала, глотая слёзы.
Она виновата! Она одна… Зачем была так холодна с ним? Ведь сама же обмирает от одного его взгляда. Всё лето мечтала о нём, искала встречи, бегала в его деревню, стремясь увидеть, хоть бы издали… А теперь что? Решила стать благоразумной?
После встречи в лесу Соня потеряла покой, ночи напролёт плакала и молилась. Каждый раз, когда он уходил, готова была выть от отчаяния, уверенная, что он больше не придёт. Но он появлялся снова, и Соня держала оборону из последних сил.
Сегодня, когда он прискакал к ручью и орал на неё, и тряс, точно грушу, требуя, чтобы она его прогнала, Соня поняла, что больше он уж точно не придёт. Никогда. И так же ясно осознала, что жить без него не сможет…
За окном совсем стемнело, крошечными мёрзлыми шариками шуршал по подоконнику первый снег.
Соня склонилась над спящим, дрожащими пальцами провела по лицу, по спутанным, перехваченным повязкой волосам, по выступившей на щеках светлой щетине и, судорожно вздохнув, коснулась губами кровоточащих губ.
* * *
По счастью, опасения доктора не оправдались. К утру и на следующий день Владимиру хуже не стало, напротив, он сделался значительно веселее: едва Либерцев вышел за дверь, поймал Соню за руку и притянул к себе. Шепнул:
— Поцелуй меня.
Соня коснулась губами его лба. Лоб был прохладным.
— Я ещё не в гробу! — возмутился он. — Поцелуй по-настоящему!
Соня быстро чмокнула его в губы, но не тут-то было. Граф прижал её к себе, и поцелуй получился долгим, волнующим. Она слышала, как бухает сердце в его груди.
— Ради этого я готов посшибать лбом все деревья в лесу, — прошептал он, когда Соня, наконец, вырвалась из объятий.
К обеду приехал князь Порецкий. Барыня была с ним холодна, как январский день, но к раненому пустила. Князь долго беседовал с доктором, а потом с самим графом. Пётр Матвеевич сказал, что, если увечному не сделается хуже, дня через три князь сможет его забрать, и Соне сделалось грустно. Всего три дня…
Молодой и сильный организм восстанавливался быстро, и к концу третьего дня граф уже совершенно пришёл в себя.
Когда дом погрузился в сон, Соня тихо скользнула на господскую половину и крадучись поднялась по лестнице.
Стараясь не шуметь, прошла по коридору и остановилась возле комнаты, где лежал Владимир. Прислушалась, но никаких звуков, кроме гулких ударов собственного сердца не услыхала. Дверь отворилась, не заскрипев, и Соня шагнула внутрь.
Он лежал на кровати и смотрел на дверь. Казалось, он знал, что она придёт.
Соня остановилась. В свете луны предметы отбрасывали странные тени, собственная её тень отчего-то напоминала раненую птицу с изломанными крыльями. Неспешно текли секунды, они молча глядели друг на друга.
— Иди ко мне… — наконец, глухо произнёс он.
Соня медленно отделилась от стены
