вдову под локоток.
У Филиппа потемнело в глазах, он шагнул вперёд так стремительно, и лицо его исказилось таким бешенством, что княгиня отшатнулась. Владимир и Алексей, стоявшие рядом, быстро и незаметно схватили его с двух сторон за локти.
— Если я узна́ю, что он умер из-за вас, я вас уничтожу! — глухо проговорил Филипп, с ненавистью глядя в заплаканные прекрасные глаза, и, теснимый друзьями, отошёл в сторону.
Отца похоронили рядом с матерью. Над погостом кружилось вороньё, надрывное карканье рвало душу. Интересно, почему они всегда кружат над кладбищем? Может, это души нераскаянных грешников?
Здесь хмурый осенний день был окончательно беспросветным, словно мрак свежевырытой могилы.
Едва по крышке гроба застучали первые слежавшиеся сырые комья, Филипп, никем не замеченный, покинул кладбище. Медленно, с трудом понимая, куда идёт, он вернулся к дому.
Прочь отсюда! Отупение, навалившееся на него, когда Данила принёс страшную новость, отступало, и в душе, пульсируя, нарастала боль.
Увидев, что он собирается сесть в седло, Владимир схватил лошадь под уздцы.
— Куда ты? — спросил он удивлённо.
— Назад. В Ожогино.
— Но это твой дом. Ты должен остаться здесь.
— Я не могу её видеть… Боюсь, не совладаю с собой и придушу гадину…
— Ты не должен сейчас уезжать, — повторил Владимир твёрдо. — Надо разобрать отцовские бумаги, выяснить, переписал ли он завещание.
— Не могу, Володь… только не сегодня. Через пару дней, через неделю, ладно?
— Не дури, князь, — вмешался Алексей, — это важно сделать как можно скорее. Не было бы уже поздно. Если прежнее завещание в силе и до бумаг доберутся княгиня и Ропп, тебе не достанется ничего. Ты разве не понимаешь?
— Всё и так отойдёт ей. Отец лишил меня наследства, — тускло произнёс Филипп. — Я не могу претендовать на его деньги.
— Головой оскорбел?! — Голос Алексея прозвучал жёстко и холодно, будто хлыстом стегнул. — Ты ни в чём не виноват перед своим отцом, и ты хочешь, чтобы любодейка на его деньги весело жила со своим галантом? Очнись! Или нам придётся макнуть тебя головой в кадку с водой. В конце концов, ты обязан сделать это хотя бы ради своей жены!
Упоминание об Элен, казалось, несколько взбодрило Филиппа. Он тяжело вздохнул и выпустил из рук повод. Свинцовая тяжесть гнула к земле.
— Господа, — попросил он тоскливо, — не оставляйте меня, пожалуйста.
* * *
Когда, наконец, закончился поминальный обед и разъехались приезжавшие проститься с Андреем Львовичем, усталая княгиня поднялась в свою комнату.
Какое несчастье, какая ужасная непоправимая беда обрушилась на неё… Сколько сил было потрачено впустую, сколько передумано бессонными ночами… Как же могла она так расслабиться, так потерять всегдашнюю осторожность?.. Ведь только раз и пошла на поводу у Роппа, и всё кончилось так глупо и пошло.
Муж так и не переписал завещание, тянул, мямлил да так и не переписал… Теперь всё придётся делить с ненавистным пасынком. По завещанию ей отходила лишь четверть имущества, а три четверти доставались Филиппу.
Она с отвращением стянула глухое платье из чёрной тафты и швырнула в угол. Надела тонкую батистовую сорочку, отделанную миланским кружевом, поверх бархатный пеньюар.
Посмотрелась в зеркало. Опухшее лицо начинало приобретать форму. Вызвав горничную, княгиня велела сделать себе примочку с розовым уксусом. Пока лежала, расслабившись на пышнотелой перине с душистой салфеткой на лице, напряжённо думала о делах.
Четверти ей было мало. Если бы досталось всё, она уехала бы во Францию, и никакой барон с его ревностью и не слишком выдающимися амурными талантами был бы ей не нужен… Даже половины наследства вполне хватило бы на безбедную жизнь где-нибудь в небольшом германском княжестве или в Венеции… А четверть… Мало. Слишком мало…
Нищее полуголодное детство, постоянные стоны матери и отец, глядевший на отпрысков с нескрываемой досадой, с ранней юности приучили к мысли, что в жизни нет ничего важнее денег… Когда-то на краткий миг ей почудилось, что важнее любовь, но наваждение быстро рассеялось. Главное — деньги. Всё стоит денег. Красота, невинность, нежность — лишь инструменты для их обретения. А задаром, как говаривала нянька, и чирей на гузно не сядет…
А что если… если завещание не найдётся? Тогда в силу вступит предыдущее, по которому ей отходила половина. Хорошо, что в своё время удалось припрятать бумагу.
…В день похорон четвертого сына, Петруши, Андрей Львович слёг. Медикус долго выслушивал сердцебиение через длинную трубку с раструбом на конце, скорбно качал головой и даже намекнул княгине, чтобы готовилась к худшему.
Однако лекарь ошибся: болел князь долго и тяжело, но всё же поправился.
Недуг вкупе со смертью ребенка изменил его до неузнаваемости — казалось, Андрей Львович впервые осознал, что смертен.
Едва встав на ноги, он вызвал стряпчего и составил завещание, поровну разделив имущество между женой и сыном.
— Я не могу отписать Филиппу меньше половины, — виновато сказал он, — поскольку именно таковым было приданое его матери. Но я хочу позаботиться о тебе, мой ангел, чтобы после моей смерти тебе не пришлось довольствоваться одной лишь вдовьей долей. 94
Однако минувшим летом князь решился составить новый документ.
— Филипп — мужчина. Ему надобно жениться, содержать семью. Ты же после моей смерти снова выйдешь замуж, и тебя будет обеспечивать второй муж. Ну, а коли замуж больше не пойдешь, так для одинокой женщины и четверти моего состояния с лихвой будет. Тем более что и с Филиппом вы дружны, он тебя не обидит. Что скажешь? Мое решение тебя не оскорбит?
Что она могла на это ответить? Только разрыдаться, повторяя, что не желает никаких денег, лишь бы только он не умирал.
Княгиня быстро встала. Сдёрнула с лица шелковистую ткань.
Где может быть завещание? У стряпчего? Она напрягла память. Документ составлен не так давно. Как раз вскоре после того, как пасынок был ранен.
Вот ведь невезение… Она собственными ушами слышала, как постный господин, что у Тормасовой в приживалах прозябает — амант, не иначе — говорил мужу, будто Филипп едва не погиб. Жалость какая…
Стоп! Об этом теперь не время. Да, завещание… Если муж не отвёз его стряпчему, когда ездил пристраивать бесталанного сынка на службу, значит, оно должно быть дома. А коли так, его надо найти и уничтожить.
Ужасно не хотелось идти ночью в библиотеку. Княгиня поёжилась, но решительно взяла со стола подсвечник и вышла из спальни.
В доме стояла полуночная глухая тишина. Сами собой где-то поскрипывали половицы, наводя на мысли о призраках. Некстати вспомнился муж. Уж ему-то точно не видать упокоения со святыми… Бродит, небось, неприкаянный.
…Хлопо́к был негромким и нестрашным, и она, разнежившаяся, томная, даже не поняла, что это
