лошадь. В дальнем конце двора рослый плечистый парень рубил дрова. Погруженный в тягостные мысли, Владимир не обратил на него внимания.
— Прощения просим, барин, — раздался вслед низкий голос.
Владимир обернулся. Широкоплечий парень с топором в руке исподлобья глядел на него.
— Чего тебе?
— Поговорить бы, — произнёс тот сумрачно.
Он хмуро смотрел в глаза, взгляда не отводил.
— Ну что ж, говори.
— Не троньте Соню, барин, — тихо сказал парень. — Пошто вы ей сердце бередите…
— А тебе что за печаль? Ты ей кто? Брат? Сват? — накопившееся раздражение мгновенно выплеснулось наружу.
— Люблю я её… Жениться хочу. Что там промеж вас было, мне неважно, а только оставили бы вы её в покое, не тревожили…
— Ну, брат, я тоже люблю…
— Да какая там любовь у барина с девкой! Охальство одно. Вы натешитесь да бросите её, а ей куда? В омут головой?
— А это, братец, не твоего ума дело! — Владимир зло прищурился.
— Моего… не моего… а только Соню я в обиду не дам! Вы ей всю душу вымотали. Видал я вас с ней… на Купалу-то… Она опосля два месяца плакала, мучилась, только стала в себя приходить, и вы сызнова тут как тут! Опять ревёт целыми днями. Добром прошу, оставьте её!
— А не то что? — Владимир сжал кулаки.
— Не доводите до греха… — Парень перехватил топор, тяжело глядя в глаза.
Владимир шагнул ему навстречу, остановился вплотную, почти касаясь грудью, и с бешенством процедил:
— Ну! Давай руби!
Они замерли лицом к лицу, вцепившись друг в друга тяжёлыми недобрыми взглядами.
— Не можешь? — Владимир усмехнулся, точно оскалился. — Тогда пошёл вон, холоп!
И, повернувшись к парню спиной, быстро зашагал в сторону конюшни.
* * *
За окном шуршал дождь. Голые ветки касались стекла, скреблись, постукивали. Ночью эти звуки не давали ему уснуть. Андрей Львович смотрел на плафон потолка, расписанный игривыми пасторальными сценами; по потолку ходили тени, и все эти пастушки, нимфы и сатиры шевелились, двигались, жили своей жизнью. Беззаботная, должно быть, жизнь у подножия Олимпа: знай веселись, пей вино и гоняйся за пышногрудыми нимфами…
Он прожил свою точно так же. Тоже за прекрасницами увивался… Сколько их было — не счесть! Но за всё приходится рано или поздно платить. Вот и его расплата грянула… Расплата за грехи…
Двадцать лет назад не верилось, что грянет, но Господь всё видит и каждому воздаёт «по делом его». Воздалось и ему — дети умерли, сын вырос мерзавцем, а Маша, единственный человек в его жизни, которого он когда-либо любил, несчастна… Вот и отлились ему полной мерой слёзы брошенной, постылой жены…
И та, другая, подлость тоже.
Спал он нынче лишь со снотворными пилюлями. Вон и теперь на столике возле кровати лежат. Пить их князю не хотелось — наутро после пилюль болела голова, и вкус во рту был премерзкий. Надо постараться уснуть без них.
Дверь тихо скрипнула, и Андрей Львович закрыл глаза.
— Друг мой, вы спите? — В нежном голосе печальная забота. Постояла, подождала ответа, не дождалась, и со вздохом притворила дверь.
Последнее время не хотелось говорить даже с ней.
Когда женился десять лет назад, думал — нежить буду! Всё к ногам её брошу! Станет моя Маша самой счастливой на свете! А оно вон как обернулось… За его грехи и она страдает, светлый ангел… Её-то за что, Господи! Сколько лишений девочка претерпела, ни злой не стала, ни скупой, ни завидливой. Ей бы воздаться должно за терпение и светлую душу, а она изнова страдает…
Нет, этак вовсе не уснуть. И снотворное пить не хочется… Может, почитать? От чтения всегда клонит в сон.
Андрей Львович тяжко, будто старик, поднялся, накинул турецкий шлафор с кистями и сунул ноги в мягкие комнатные туфли. Надо спуститься в библиотеку, взять какой-нибудь трактат.
Он вышел в коридор, стараясь не шуметь. Тишина укутала дом точно душной периной. Зябко тянуло по ногам. Маша, верно, тоже легла — света из-под двери не видно.
Князь двинулся к лестнице. Он был уже на верхней ступеньке, когда безмолвие ночи нарушил неясный тихий звук, похожий на стон. Он замер, прислушиваясь. Лёгкий шорох донёсся из спальни княгини, и Андрей Львович вдруг заволновался.
Он шагнул к двери, поднял руку, чтобы постучать, и в этот момент явственно услышал протяжный стон. Сердце сжалось от внезапного страха, он распахнул дверь и шагнул внутрь.
Дождь за окном стих, и в проталине туч проглянула луна. За опущенным пологом кровати ему почудилось движение. Князь бросился вперёд и вдруг застыл, точно натолкнувшись грудью на стену.
В призрачном свете, льющемся из окна, он отчётливо различил два переплетённых друг с другом, ритмично движущихся тела… Тяжёлое, быстрое дыхание и новый стон — стон наслаждения.
Окаменев, князь смотрел, не в силах ни двинуться, ни слова произнести, ни даже вздохнуть. А потом неслышно подался назад, шаг, другой — и выскользнул за дверь.
Всё так же осторожно ступая, Андрей Львович спустился по лестнице и вошёл в библиотеку. Голубоватый лунный свет сделал вещи странно иллюзорными, будто то были лишь призраки вещей.
Неспешными, твёрдыми шагами он подошёл к бюро, вытянул нижний ящик. Тускло блеснуло дуло призрачного пистолета. Князь протянул руку, втайне надеясь, что видение растает в воздухе. Пальцы коснулись холодного металла. Медленно и аккуратно он достал оружие и тщательно зарядил его. Руки не дрожали.
— Ну вот и всё, Аннушка, ты отомщена, — тихо проговорил Андрей Львович. — И отомстил мне… я сам… Господи, теперь-то я уж точно расплатился за все свои грехи… — прошептал старый князь, приставил дуло к груди и, зажмурившись, потянул спусковой крючок…
* * *
О смерти отца Филипп узнал лишь в день похорон. Официально было объявлено, что князь чистил оружие и по неосторожности выстрелил в себя. Филипп бросился в Добряницы.
В доме толпилось множество людей, в большинстве своём ему незнакомых. Некоторые подходили выразить соболезнования, он не слишком понимал, что они говорят. В какой-то момент Филипп почувствовал на себе пристальный взгляд и обернулся. На него смотрела графиня Тормасова, как ему показалось, с сочувствием.
Гроб с телом князя стоял в гостиной. Филипп подошёл к нему и остановился, глядя в знакомое, так быстро ставшее родным лицо. На лбу венец с покаянной молитвой, руки крестообразно сложены на груди. На лице же застыло выражение смертельной, безысходной, бесконечной тоски. И никакого покоя…
Внезапно, точно очнувшись, Филипп увидел мачеху. Она стояла возле гроба, лицо опухло от слёз, но это странным образом не уродовало его, а делало трогательно беззащитным. Какой-то господин с постной, подобающей случаю физиономией бережно поддерживал
