мы поженимся… Помнишь, как счастливы мы были? Мальчик мой…
Губы, горячие, солёные от слёз, припали к его губам. Алексей слушал удары своего сердца, удивляясь, что оно ещё бьётся, у глыбы камня — мраморного истукана — не должно быть сердца.
Наконец он отвёл обнимавшие его руки.
— Оспой не болеют дважды, — тихо проговорил он. — Собирайтесь, сударыня. Дорога дальняя, а скоро утро.
* * *
Спустя полчаса княгиня в дорожном платье и подбитой соболем епанче в сопровождении Алексея вышла из дома. Карета стояла у крыльца.
— Садитесь. — Филипп распахнул дверцу.
Помедлив, княгиня нехотя ступила на подножку и вдруг отшатнулась.
— Я что, поеду вместе с этим?! — В голосе прозвучал ужас.
На соседнем сидении лежал крепко привязанный к нему ковровый свёрток, повторяющий очертания человеческого тела.
— Увы, сударыня, какое-то время вам придётся делить экипаж с вашим бывшим амантом. — Против воли Филипп ощутил к ней сочувствие.
— Куда вы меня везёте? — Она затравленно обернулась.
— В Старую Ладогу. — Филипп слегка подтолкнул её в карету. — Не бойтесь, убивать вас я не собираюсь.
— Какое благородство! — Мария Платоновна зло рассмеялась. — Не станете убивать беззащитную женщину! Чем лучше смерти то, что вы полагаете со мной сделать?
— Вы заслужили это. — Филипп вдруг почувствовал огромную, как гранитный валун и такую же неподъёмную усталость. — Из-за вас погиб отец. Да и барон, — он кивнул подбородком на ковровый свёрток, — лишился жизни тоже по вашей милости. Вас вытащили из нищеты, дали всё, чего вы только пожелали, Господь оделил вас изумительной красотой, вы могли жить, благодаря Бога за щедроты его, и дарить счастье вашему мужу… Вы избрали другую жизнь. Расплачивайтесь, заслужили.
— Пожелала?! — Княгиня яростно подалась вперёд. — Да что вы знаете о моей жизни?! Меня продали вашему отцу, как одалиску. Не за мной приданое дали, а с него стребовали денег, чтобы пристроить моих сестёр, коих бог не «одарил так щедро», как меня. И его не интересовало, хочу ли я выходить за него.
Лицо её вдруг изменилось до неузнаваемости, в глазах загорелась исступленная ненависть. Она по-прежнему была прекрасна, только из богини любви превратилась в богиню мести.
— Я любила другого человека, я была обручена и собиралась замуж, но ваш отец возжелал, тряхнул мошной, и меня отдали ему, а Фёдора выгнали вон!
Она резким движением обернулась к Алексею. Такого холодного высокомерного выражения на её лице Филипп ещё не видел.
— Я любила отца. Я умереть ради него была готова, собиралась бежать с ним, но мой брат попал в денежную зависимость, и спасти его мог только князь Порецкий. И я купила жизнь брата ценой моей собственной. вашего
Алексей смотрел на неё с ужасом.
— А Фёдор… Я любила его все эти годы, он же при встречах поливал меня презрением, словно я была продажной девкой, польстившейся на богатство.
Она вновь обернулась к Филиппу:
— Я изменяла вашему отцу, как он сам всю жизнь изменял вашей матери. Или в вашем праведном гневе вы уже забыли о ней? Да, у меня были аманты, но в объятиях каждого из них я представляла, что меня обнимает Фёдор! Это он один был со мной все эти годы. И в том домике на Английской набережной меня любил он, а не ты, мой милый пылкий мальчик. — Она усмехнулась в лицо Алексею. — Ты полагаешь, это барон Ропп убил твоего отца? Нет, мой милый, его убила я!
Она всхлипнула, из горла вылетел звук, похожий на рыдание, но в следующее мгновение она рассмеялась.
— Теперь я свободна! Слышите? Свободна от них обоих!
Филиппа затошнило. Глубоко вдохнув острый морозный воздух, он тихо проговорил:
— Отец любил вас. А вы сами сделали свой выбор. Вы могли выбрать возлюбленного, но тогда бы погиб ваш брат. Отец был честен с вами. А вы возненавидели его, не в силах простить ваше собственное решение. Вы лукавили, лгали ему, изменяли и довели до самоубийства. Вам не удастся разжалобить меня вашими откровениями. Садитесь, сударыня, пора ехать. Светает…
Она бросила на него взгляд полный изъязвляющей, как проказа, ненависти.
— Грехи отцов падут на головы детей их… Придёт и ваша расплата…
Не сказав больше ни слова, княгиня забралась в карету, молодые люди вскочили на коней, и процессия тронулась в путь.
* * *
Тело барона фон Роппа оставили на окраине крошечной безымянной деревушки на границе Новгородской губернии. Там же отпустили и его коня, которого вели привязанным к карете.
Княгиня замкнулась в высокомерном молчании. После вспышки откровений Филипп ожидал, что она будет пытаться вызвать сочувствие или поссорить их между собой, но больше за всю дорогу Мария Платоновна не проронила ни слова.
Филипп видел, что Алексей потрясён её монологом, и не раз ловил его полный тоски взгляд, обращенный в сторону экипажа с пленницей. Однако разговаривать с нею он не стал. Молча, погрузившись в раздумья, ехал за каретой, и Филипп часто замечал, как лицо его искажает гримаса страдания.
В Старую Ладогу въехали на рассвете. Было тоскливо-серое, унылое утро. Земля, припорошённая выпавшим недавно снегом, казалась покрытой погребальным саваном.
Карета с княгиней, Алексей и Владимир остались у монастырских ворот, а Филипп, испросивший встречи с настоятельницей, прошёл внутрь.
Игуменья приняла его в небольшой тёмной комнате с низким потолком.
— Что привело вас в стены святой обители, сын мой? — Худая и высокая, в чёрном одеянии, она смотрела внимательно, но без любопытства.
— Я сопровождаю женщину, которая должна стать вашей новой насельницей, — отвечал Филипп.
— Должна? — переспросила настоятельница, чуть помолчав.
— Да, сударыня.
— Кто принял это решение?
— Я, сударыня.
— Это ваша жена?
— Эта дама — жена моего покойного отца. — Филипп прямо взглянул в глаза игуменьи. — По вине её он совершил тягчайший из грехов — самоубийство. Она одержима бесом любострастия, и помещение в эти стены — единственное, что ещё, статься, может спасти её душу и уберечь от искушения многих других людей.
Игуменья помолчала, глядя в низкое зарешеченное оконце.
— Раскаивается ли несчастная в своих прегрешениях? — спросила она, наконец.
— Нет, сударыня. И участи, уготованной ей, всячески противится. Я не уверен, что она вообще сможет когда-нибудь искренне раскаяться. Вам будет очень трудно с ней, — добавил он тихо.
— Трудности не страшат нас, сын мой. А Господь в милосердии своём способен размягчить самую чёрствую душу и поднести дар покаяния даже величайшему из грешников…
— Вот письмо княгини к её стряпчему, — он протянул настоятельнице бумагу, — перешлёте его в Санкт-Петербург после того, как постриг состоится.
Филипп водрузил на стол тяжёлый ларец чёрного дерева, инкрустированный перламутром и яшмой.
— Это драгоценности княгини.
Женщина подняла резную крышку и взглянула удивлённо:
— Это же целое состояние!
— Мне не нужно ничего из того,
