прессов, отлитых из бронзы. Матрицы заполняются смесью, винт давит вниз, формируя шашки. Плотные, как камень, с каналом-звездой внутри. Персонал здесь работает босиком или в войлочных тапочках. Железо на одежде, даже пуговицы, под строжайшим запретом. Тишина и стерильность. Ошибка равна смерти.
— Цех номер три. Сборка.
Сердце завода, неведомое доселе России. Поточная линия.
На бумагу легли две параллели — рельсовый путь для тележек с ложементами.
Пост первый: монтаж двигателя из прессованных шашек и фиксация.
Пост второй: стыковка с боевой частью, будь то «Дыхание Дьявола» или осколочный заряд.
Пост третий, самый шумный: клепка стабилизаторов с моими «свистками».
Пост четвертый: установка взрывателя. Ювелирная операция, выполняемая в последнюю очередь с осторожностью, достойной хрустальной вазы.
Пост пятый: упаковка. Готовые изделия укладываются в деревянные пеналы по четыре штуки. Ящик служит одновременно тарой и магазином для заряжания.
Беготня исключена. Рабочий замирает на посту, ожидая тележку, выполняет единственную операцию — отточенное до автоматизма движение, повторяемое тысячи раз за смену, — и толкает изделие дальше.
Творчество, как и претензии на «художественное видение», здесь под запретом. Человек превращается в функцию, в шестеренку огромного механизма. Только такая жестокая система позволит выпускать вместо одной ракеты сотню в день.
Отложив перо, я вгляделся в схему.
Картина пугала. Вместо уютной мануфактуры с запахом стружки и пота на бумаге проступил оскал Молоха. Машина уничтожения, пережевывающая металл, уголь и людские судьбы, чтобы выплюнуть смерть.
Впрочем, иного пути нет.
Теперь ресурсы. Новый лист покрылся столбиками расчетов.
Пятьдесят пудов железа ежедневно. Хорошего, мягкого, ковкого металла. Двадцать пудов селитры. Десять пудов серы и угля. Скипидар, спирт.
Цифры колоссальные. Это прорва, бездонная бочка, способная сожрать запасы всего металла Игнатовского за месяц.
На чистом листе легли строки Демидову. Без железа никуда. Нужно будет разъяснить потом ему кто стоит за подписью графа Небылицина.
Следом второе письмо Его Высочеству Наместнику. Нужны люди. Триста душ. Требуются мастеровые. Кузнецы, слесари, плотники.
Что-то я и сам достану, благо Инженерная Канцелярия исправно давала поток, что-то мне Алексей даст. С людьми как ни странно вопрос решаем. Как же жаль, что железнодорожная ветка от Игнатовского до Урала не достроена, вмиг вопрос металла решился бы.
Письма, сложенные стопкой, скрепил сургуч с оттиском моего нового герба — феникса.
За окном занимался рассвет. Метель улеглась, открывая вид на заводской двор, где уже мелькали фигурки людей и курились дымком трубы. Завод просыпался, не подозревая о грядущей трансформации. Ему предстояло стать монстром, перекроенным под новый, бешеный ритм.
Кирпичные коробки в утренней дымке накладывались на только что нарисованную схему. Поток. Река, текущая из ворот Игнатовского.
Холодок пробежал по спине. Я, инженер и созидатель, проектировал инструмент разрушения, меняя саму суть экономики и рождая спрос на смерть. Утешало одно: этот монстр будет служить России, став ее щитом и мечом.
— Ну что, граф, — прошептал я своему отражению в темном стекле. — Хотел строить? Строй. Забудь о дворцах, твой удел — арсеналы.
Чертеж «Змея Горыныча», свернутый в трубку, исчез в тубусе.
Главное теперь — сберечь нервную систему Нартова, когда он увидит эти нормы выработки. Да удержать Дюпре от бегства в Париж при осознании масштаба нашей авантюры. Хотя инженеры народ любопытный, сбегать не станут. Им будет интересно. Как и мне.
Свеча погасла, погружая кабинет в серый утренний сумрак. Последней мыслью было сетование на то, что нужно поезд для железной дороги сделать. Сейчас-то только «полубурлаки» в проекте, а нужна мощь, способная тащить вагоны. А это уже вне пределов возможностей «Бурлаков». И снова будет проблема в железе. И где я достану такой мощный движок?
От автора: Друзья, Ваши ❤ являются топливом для вдохновения автора. Если Вам нравится эта история, то не забывайте нажимать на фигурку с «сердечком»)))
Глава 15
Ведомости по углю требовали внимания, однако распахнувшаяся без стука дверь прервала работу. На пороге возвышался Борис Морозов.
Привычной степенности и купеческого поклона, изображающего смирение перед вельможей, сегодня не наблюдалось. Гость вошел хозяином: прямая спина, руки уперты в бока, тяжелый немигающий взгляд буравит из-под густых бровей. Подобострастие испарилось без следа.
Растерянность накрыла мгновенно. Куда подевался осторожный партнер, с которым мы часами обсуждали рудные поставки? Вместо коммерсанта передо мной нависал патриарх. Глава клана, чья власть, пусть и отсутствующая в Табели о рангах, давила чугунной плитой.
Строгий кафтан темного сукна, подпоясанный шелковым кушаком, подчеркивал его стать. Седая окладистая борода покоилась на груди, а пальцы нервно сминали шапку.
— Здравствуй, Петр Алексеевич, — пророкотал он басом. — Или как тебя теперь величать? Ваше Сиятельство?
Холод в его голосе мог бы заморозить Неву посреди июля.
— Здравствуй, Борис Игнатьевич. Проходи, садись. Для тебя статус мой прежний.
Приглашение Морозов проигнорировал. Подойдя к столу вплотную, он навис надо мной.
— Смирнов… — прищурился старик. — Ведешь себя, словно вертопрах безродный.
— Это в чем же?
— В отношении к дочери моей, Аннушке, — голос его повысился, звенел металлом. — Позоришь девку. Она за тобой и в огонь, и в воду, в Париж умчалась, карету по всей Европе ловила. Вся Москва уже языки стерла обсуждать.
Я отложил перо, собираясь с мыслями.
— Борис…
— Молчи! — рявкнул он. — Ты теперь генерал, граф, персона важная. Мы — люди торговые, маленькие. Однако и нас голыми руками не возьмешь. Девичья честь — товар хрупкий, порче поддается мгновенно. Обещал жениться? Слово давал? Дочь всё поведала. Сам же в игры титулованные играешь: то помираешь, то воскресаешь. Анна же при тебе в статусе приживалки состоит. Без венца.
Шапка с силой ударилась о его колено.
— Срам! Война была, понимаю. Дело государево, не до свадеб. Тем не менее, баталии стихли. Ты жив, здоров, при чинах. Венчания же нет.
Удивление сдержать не удалось. Расчетливый делец, взвешивающий каждый грош, исчез. Его место занял отец, готовый перегрызть глотку любому за своего ребенка. Даже мне.
— От слов своих не отказываюсь, — твердо произнес я. — Женюсь. Анна в курсе. Мы обсуждали.
— Обсуждали… — передразнил он. — Языкастые вы все. Мне же дело нужно. Слушай мой сказ, Петр Алексеевич. Терпение лопнуло. Либо ведешь ее к алтарю, по чести и совести…
Глаза его сузились, превратившись в две щели бойницы.
— … либо я забираю Анну домой. В Москву.
Ультиматум прозвучал глухо, как удар молота. Блефом здесь и не пахло. Старик защищал свою кровь, вызывая невольное уважение.
—
