— Конечно, конечно. — Ральф погладил ее по руке.
— Ты рассмеялся бы, увидев меня, — продолжала она, — когда в четыре утра я пекла тыквенные оладьи, в четыре пятнадцать крошила грибы для итальянского омлета, а в четыре тридцать принялась за макияж только для того, чтобы быть уверенной, абсолютно уверенной, что Дженет не заведет «Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мама Луиза?» песню. Терпеть не могу, когда она начинает молоть вздор. И еще, Ральф. Она с самого начала знала, что происходит со мной. Они оба знали. Поэтому я как бы выставила себя на посмешище.
Ральф считал, что внимательно следит за нитью рассказа, но, очевидно, все же упустил что-то.
— Знали? Откуда?
— Им рассказал Литчфилд! — вскричала Луиза. Лицо ее снова сморщилось, но теперь Ральф увидел в нем не боль или обиду, а ужасный, горестный гнев. — Этот ублюдок позвонил моему сыну и ВСЕ ЕМУ РАССКАЗАЛ!
Ральф онемел.
— Луиза, он не мог сделать этого, — произнес он, вновь обретя дар речи. — Существует профессиональная тайна… Твоему сыну известно об этом, потому что он юрист, они тоже обязаны хранить профессиональную тайну. Врач никому не имеет права рассказать о том, что поведал ему пациент, пока пациент…
— О Боже! — Луиза закатила глаза. — Боже праведный! В каком мире ты живешь, Ральф? Люди, подобные Литчфилду, поступают так, как считают нужным.
Я-то знала, поэтому дважды глупа, что пошла к нему. Карл Литчфилд — самонадеянный, тщеславный болван, которого больше интересует, как он выглядит в подтяжках и стильных рубашках, чем судьба пациентов. — Какой цинизм!
— И правда, это-то и печально. Знаешь что? Сейчас ему тридцать пять или тридцать шесть, он считает, что, когда ему исполнится сорок, он просто… Остановится. Останется сорокалетним столько, сколько захочет. Он считает, что в шестьдесят люди превращаются в дряхлых стариков и что большинство из них впадают в старческий маразм после шестидесяти пяти, а уж коль вам удастся дожить до восьмидесяти, то нужно благодарить судьбу, если дети отвезут вас к доктору Кеворкяну <Ставший недавно героем нашумевшего судебного процесса, доктор Кеворкян по желанию обреченных на смерть пациентов применял разработанный им безболезненный метод мгновенной эвтаназии — добровольного ухода из жизни.>. Дети не имеют права на откровения родителей, и, по мнению Литчфилда, такие старики, как мы, лишены всяческого доверия детей. Это не в общих интересах.
— Только я вышла из кабинета Литчфилда, как он позвонил Гарольду в Бангор и наябедничал, что я не сплю и страдаю депрессией, к тому же у меня проблемы с восприятием, вкупе с преждевременным расстройством сознания.
А затем он сказал: «Вы должны помнить, что ваша мать стареет, мистер Чесс, и на вашем месте я серьезно задумался бы над ее положением здесь, в Дерри».
— Не может быть! — удивившись и ужаснувшись одновременно, воскликнул Ральф. — Неужели… Луиза мрачно кивнула:
— Он сообщил об этом Гарольду, а Гарольд передал мне, и вот теперь я рассказываю тебе. Бедная я, глупая, даже не знаю, что такое «преждевременное расстройство сознания», и никто из них не захотел объяснить мне. Я посмотрела значение слова «сознание» в словаре и знаешь, что оно означает?
— Мышление, — ответил Ральф.
— Правильно. Мой врач позвонил моему сыну, чтобы сообщить, что я схожу с ума! — Луиза, гневно рассмеявшись, снова воспользовалась платком Ральфа, чтобы утереть слезы.
— Не могу в это поверить, — сказал Ральф, но самым ужасным было то, что он верил. Со времени смерти Кэролайн он стал сознавать, что naivete <Наивность (франц.).>, с которой он смотрел на мир до восемнадцати лет, не исчезла в момент пересечения рубежа между детством и зрелостью; эта особая наивность возникла снова, когда он от зрелости перешел к старости. Его по-прежнему многое удивляло… Хотя «удивление» было не совсем подходящим словом. Скорее, многое выбивало его из колеи.
Например, маленькие ампулы под Мостом Поцелуев. Однажды в июле он, совершая длительную прогулку в сторону Бэсси-парка, спустился под мост, чтобы немного отдохнуть в тени. Только он устроился поудобнее, как заметил в траве кусочки разбитого стекла. Раздвинув палкой высокую траву, он обнаружил шесть или восемь небольших ампул. В одной на самом дне виднелось белое кристаллическое вещество. Ральф поднял ампулу, и когда он удивленно подносил ее к глазам, до него дошло, что перед ним остатки пиршества наркоманов. Ральф выронил ампулу, как будто та была раскаленной. Он до сих пор помнил немой шок и безуспешную попытку убедить себя, что ошибается, что это не может быть тем, о чем он подумал, по крайней мере не в его родном тихом городке в пятидесяти милях от Бостона. Именно вновь появившаяся naive была шокирована; казалось, эта часть его верила (или верила до того, как он обнаружил ампулы в траве под Мостом Поцелуев), что газетные истории об эпидемии распространения кокаина настолько же правдоподобны, как и теледетективы или фильмы с участием Жан-Клода Ван Дамма. Теперь он вновь испытывал подобный шок.
— Гарольд сказал, что они хотели «доставить меня в Бангор» и показать мне одно место, — рассказывала Луиза. — Теперь сын уже не возит меня; он меня доставляет. Как будто я депеша или посылка. Они привезли с собой кипу брошюр, и когда Гарольд кивнул Дженет, та быстро достала их…
— Тише, тише. Какое место? Какие брошюры?
— Извини, я перескакиваю. Это место в Бангоре называется Ривервью Эстейт.
Название было знакомо Ральфу; у него самого хранился проспект этого заведения, в котором собирали людей старше шестидесяти пяти. Они с Мак-Говерном еще пошутили по этому поводу… Только вот шутки отдавали горечью — словно дети, бредущие по кладбищу.
— Черт, Луиза, — это же дом для престарелых?
— Нет, сэр! — воскликнула она, невинно округляя глаза. — Я так назвала его, но Гарольд и Дженет наставили меня на путь истинный. Нет, Ральф, Ривервью Эстейт — совместное домовладение пожилых граждан, желающих жить в обществе себе подобных! Когда Гарольд сообщил мне это, я спросила:
"Неужели? Позвольте мне кое-что сказать вам обоим — вы можете сделать пирог из «Макдональдса», завернуть его в серебряную фольгу и сказать, что перед вами французская тартинка, но все равно это останется фруктовым пирогом из «Макдональдса».
Едва я произнесла это, как Гарольд начал покрываться пятнами, но Дженет лишь мило улыбнулась своей улыбочкой, которую она приберегает для особых случаев, так как отлично знает, насколько меня раздражает эта улыбка. Она сказала: «Ну почему бы нам все равно не просмотреть проспекты, мама Луиза? Вы ведь не откажете нам в этом после того, как мы взяли отгул и примчались сюда?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
