устало проговорил я. – Телепатическая связь между близнецами – явление нередкое. Мой случай далеко не единственный, хотя и один из самых ярких. Я читал отчеты оксфордских генетиков, там много всего любопытного.
– Ну, допустим. Но тогда получается, что твой брат – сукин сын.
– Не только. Еще вор, бандит, рэкетир и, наверное, убийца. Дурная наследственность, по словам врача, к которому родители водили меня в детстве.
– Но если так, то и ты… – Викки осеклась и смолкла.
– Нет, – сказал я твердо. – На мне дурная наследственность не сказалась. Я мухи не обижу.
Мы с Викки стали встречаться. Через пару месяцев отправились в Оклахому-Сити, в гости к ее родителям.
– Только ни слова про брата, Эван, – попросила Викки. – Мой отец намного старше мамы. В юности он был репрессирован, сидел. Ненавидит уголовщину и все, что с ней связано.
Родителям Викки я явно понравился. Отец, тощий, сутулый старик, долго рассказывал про сталинские и хрущевские времена, потом перешел к временам нынешним. Хвалил Горбачева, бранил пришедшего ему на смену Ельцина, клял захлестнувший Россию бандитский беспредел.
– Простите, можно я буду называть вас русским именем, Иван? – за чаем спросил он.
– Да, конечно.
– У вас остались там родственники?
Я невольно покраснел, потупился. Врать я так толком и не научился.
– Брат, – сказал я глухо.
– И чем он занимается?
– Папа, Эван мало его знает, – поспешно встряла Викки. – Они с Антоном расстались еще в младенчестве и редко общаются.
– Вот как? – заломил бровь старик. – И почему?
Я вздохнул и рассказал о бросившей нас матери, детдоме и усыновлении.
– Не понимаю, – нахмурился старик. – Раз так, каким образом вы общаетесь с братом, Иван? Собственно, как вы его нашли?
Я внезапно ощутил досаду и злость.
– Он сам нашел меня. Мой брат, он… В общем, он вор.
– Эван! – прикрикнула на меня Викки. – Что за чушь ты несешь?
– Это не чушь. Вор и бандит.
Старик поднялся из-за стола.
– Что ж, приятно было познакомиться, мистер Баркли. Ничуть вас более не задерживаю.
Весь обратный путь Викки промолчала, и, лишь когда я припарковал взятый в аренду «Форд» на стоянке у студенческих жилых корпусов, сказала сердито:
– Родители теперь будут против, если ты надумаешь сделать мне предложение. Кто тянул тебя за язык?
– Никто. Прости, не сдержался. Но знаешь, у нас не принято стыдиться своей родни.
– У кого это «у нас»?
– В семье Баркли.
– А ты не Баркли, – бросила Викки язвительно. – Как твоя настоящая фамилия, кстати?
От неожиданности я сморгнул. До сих пор узнать свою настоящую фамилию мне и в голову не приходило.
– Не знаю, – развел я руками. – Но летом мы съездим в гости к моим, у них и спросим. Хотя постой, я ведь могу узнать у Антона. Что-то его долго не было. Но как появится, спрошу. Непременно.
– Нахера тебе фамилия, фраер? – со злостью в голосе осведомился Антон. – Хочешь сдать меня мусорам?
Он сидел за рулем притулившегося к обочине проселочной дороги «Мерседеса» с расколотым лобовым стеклом и жадно докуривал сигарету. На пассажирском сиденье, баюкая левой рукой окровавленную правую, сутулился скуластый лупоглазый напарник.
– Это ты его? – разглядев раненого, ошеломленно спросил я.
– Козел ты. Это Кольщик, мой кореш. Зацепило малость. Ништяк, оклемается. Так на кой хер тебе моя фамилия?
– Скажешь или нет? – вопросом на вопрос ответил я.
– Хер тебе. – Антон щелчком отправил окурок наружу и завел машину. – До встречи, фраер, – насмешливо бросил он и исчез.
В июне мы с Викки приехали в Уайтхилл. В субботу отправились всей семьей на пикник в парке, в воскресенье – на озеро. Викки вела себя так, будто была знакома с моей родней всю жизнь. Кену и Чарли она понравилась, но родители в ответ на вопрос, пришлась ли им по душе Викки, отмолчались.
Воскресным вечером, после семейного ужина, отец поманил меня за собой на веранду и завел мужской разговор.
– Хорошая девушка, – проговорил Питер Баркли, – но не обижайся, сынок, думаю, вы с ней не пара.
– Ты ошибаешься, папа. – Впервые в жизни я не согласился с отцом. – У нас общие друзья, общие интересы, мы прекрасно ладим и понимаем друг друга.
– Что ж. – Отец потрепал меня по плечу. – Тебе жить, сынок. Но боюсь, ты еще вспомнишь мои слова.
– Почему?!
– Видишь ли, Викки слишком независима и слишком амбициозна. Домашний уют и спокойная, размеренная жизнь, как у нас с мамой, не про нее. Таким девушкам больше подходят авантюристы, люди дерзкие, отчаянные.
С четверть минуты я молчал, думал.
– Такие, как Антон? Кстати, какая у нас с ним фамилия? Настоящая, я имею в виду.
Отец пожал плечами.
– Кто знает. В документах написано «Ивановы». Но нам объяснили, что в российских детдомах подкидышам дают произвольные фамилии. Имена, кстати, тоже.
На четвертом курсе мы с Викки решили жить вместе и переехали из кампуса в крошечную студию на окраине города. Я подрабатывал после учебы в адвокатской фирме, был на хорошем счету и надеялся на постоянную должность после окончания университета. Викки носилась повсюду с фотоаппаратом и кинокамерой, писала статьи на злобу дня в местную прессу и брала интервью у заезжих знаменитостей.
На студенческих вечеринках и загородных вылазках Викки неизменно оказывалась заводилой. Парни поглядывали на меня с завистью, а девицы шептались, что тихоня Баркли, должно быть, необыкновенно хорош в постели, раз отхватил себе такую оторву.
Я по-прежнему интересовался Россией, читал доступную российскую прессу и брал в библиотеках книги на русском. И по-прежнему, раз за разом, принимал инициированные братом передачи.
Задержание, арест, новый суд и новый срок, на этот раз в исправительной колонии общего режима. Толковища, разборки, драки и поножовщина в бараке, в лагерной бане, на лесоповале. Брань и ненависть изгоя к изнеженному визави.
Мы, как и раньше, были друг от друга неотличимы, если не брать в расчет оскалившегося тигра, наколотого на левом предплечье Антона.
– Ты снова говорил с братом? – зачастую спрашивала Викки, когда я внезапно выпадал из жизни, будто застывший, отрешившийся от всего земного схимник, а потом возвращался обратно, униженный, осыпанный оскорблениями и бранью.
– Говорил.
– Все то же самое?
– Да. Без изменений. Мне нередко жаль его.
– А ты не жалей, – однажды сказала Викки. – Антон, конечно, подонок и уголовник. Зато у него есть то, чего недостает тебе.
– Да? – заинтересовался я. – Что именно?
– Дух. Непокорность. Бунтарство. Кураж.
– Сомнительные достоинства, – съязвил я. – Особенно когда выливаются в воровство и разбой.
