— Что ты сказала? — переспросила она хотя прекрасно расслышала слова дочери. Бернадин бросила пульт управления на столик, посмотрела, как он подлетел к самому краю, подождала, не упадет ли. Но он остался висеть.
— Кэтлин и папа поженились! — снова прокричала Оника, четко, словно заучила фразу наизусть.
— И когда же?
— Сегодня, — отозвался Джон-младший.
— Сегодня? А где же вы были в это время?
— Там и были, — сказал он. — Скучища страшная.
— Да, но когда он за вами заехал, в пятницу, он же ничего не сказал, что у него в выходные свадьба. Я бы вам хоть что-нибудь красивое дала с собой переодеться.
— Он и нам только вчера сказал, — пояснил сын.
— А платье у тебя откуда? — спросила она Онику. Понятно, что это Джон купил, но очень хотелось сменить тему. Ублюдок. Ведь все делается специально, назло. Не может оставить ее в покое, стремится подорвать ее душевное равновесие. Ничего, на этот раз не выйдет.
— Мы с Кэтлин ходили в магазин. Это она навыбирала. Правда, красивое, мама?
Бернадин хотелось взять ножницы и искромсать платье на мелкие кусочки.
— Да, очень милое, — сказала она и добавила: — Оника, ты же знаешь правила, говорят не „навыбирала", а „выбрала".
— Она мне трое платьев купила Только папа сказал оставить их в ихнем новом доме.
— Оника ты умеешь говорить правильно. Три платья. И не „ихний", а „их". — На самом деле ей хотелось спросить. „Какой еще новый дом?"
— А мне она купила „Мегамэн-2" и „Рейнджеры-спасатели", — сообщил Джон-младший.
„Да знаете ли вы, чьи деньги эта… тратит?" — едва не вырвалось у Бернадин. С самого начала она запретила себе плохо отзываться при детях о Джоне или Кэтлин. До сих пор ей это удавалось. Но с каждым разом становилось все труднее.
— И какой же у них дом?
— Большой. Больше нашего, — сказала Оника.
— Наш лучше, — отрезал Джон-младший.
— Понравилась вам свадьба?
— Я же сказал — скучища.
— А у меня была корзинка и я разбрасывала цветы.
— Где была свадьба?
— Я не знаю, как это называется, но не в церкви, — пожал плечами Джон.
— А сколько человек было?
— Сейчас скажу, — он принялся считать. — Шесть. Семь, если считать священника.
Оника перебила:
— Папа сказал, что теперь Кэтлин сможет проводить с нами больше времени.
— Да? Так и сказал?
— Ага и у нас теперь две мамы!
— Нет, одна — резко сказал Джон-младший.
— Нет, две! — крикнула Оника.
— Нет, одна! — заорал он.
— И знаешь еще что, мам?
— Заткнись! — прикрикнул Джон, но Оника не стала обращать на него внимание.
Приносить хорошие новости — ее любимое занятие, поэтому она так бежала чтобы опередить брата.
— У Кэтлин будет ребеночек! У нас скоро будет новенький братик или сестричка! Через семь месяцев. — Оника явно гордилась собой.
— Я очень рада. — Бернадин вскочила с дивана — Лучшая новость за весь день, будь он проклят! Нет, замечательно! Надеюсь, ваш засранец-папочка счастлив со своей белой шлюхой! — Голос ее сорвался, руки затряслись. Бернадин бросилась к себе наверх и с грохотом захлопнула дверь. Жаль, ксанакс выкинула. А, пусть, так даже лучше, подумала падая ничком на кровать. Она лежала слушая, как стучит в окно ветер, но дети говорили так громко, что ей было слышно и их тоже.
— Довольна? Маленькая дрянь! — кричал Джон-младший. — Ты ее до слез довела!
— Это не я.
— Именно ты!
— Не я!
И тут Джон Онику ударил. Сильно.
— Это тебе за твой болтливый язык. Ты что, думаешь, она должна от радости прыгать из-за того, что какая-то другая ждет от папы ребенка?
Девочка что-то ответила, Бернадин не расслышала. Такого Оника от брата, похоже, не ожидала. Бернадин рассмеялась. Ничего, поделом. Давно надо было наподдать девчонке Совершенно не умеет себя вести — что в голову взбредет, то и ляпает. Как он ее а! Бернадин улыбнулась: хорошо, что сын ее понимает.
— Попробуй только подойти к ее комнате! — услышала Бернадин. — Я тебе еще врежу, только посильнее.
Бернадин встала, приоткрыла дверь и посмотрела в щелку. Ее сын нервно вышагивал по комнате напряженно о чем-то думая.
— Сядь сюда, дурочка, — велел он Онике — Будешь сидеть и повторять: „Я слишком много болтаю". Пятьсот раз. И не вздумай встать, пока я не разрешу.
Оника послушно села на диван.
Бернадин прикрыла рот рукой, чтобы громко не расхохотаться. Когда Оника сказала „я слишком много болтаю" в пятьдесят шестой раз, Бернадин уже закрыла дверь.
Лил дождь. Бернадин лежала под крахмальной белоснежной простыней и теплым зеленым пледом. В открытые окна, шевеля занавесками, приятно задувал прохладный ветерок. Дождь был такой сильный, а капли такие тяжелые, что казалось, будто миллионы пальцев постукивают по стеклянному окну в потолке ванной комнаты Ветер поднял в бассейне настоящий шторм, и вода выплескивалась через край. Необычная погода для октября. Бернадин удивилась еще больше услышав раскат грома, ведь сезон дождей уже давно прошел. Небо над горной цепью прорезала желтовато-лиловая молния. Водоотвод на заднем дворе — обычно небольшая сухая канавка — превратился в полноводную реку. Клумбы залило, а веранду просто затопило.
Она вспомнила, что Оника как-то сказала по поводу такого же ливня: „Боженька плачет". Сегодня такое объяснение показалось вполне разумным. Под потолком бесшумно крутился вентилятор. Бернадин зажгла лампу, но в комнате все равно было сумеречно. На коленях лежала книга, которую она даже не раскрыла. Всю неделю Бернадин пыталась не думать о Джоне и Кэтлин. Мысль, что он женился на другой, мучила ее. Не потому, что она все еще его любила. И не потому, что ревновала. Совсем нет. Просто потому, что… он всегда был ее мужем, а теперь стал чьим-то. А она вот здесь, одна и еще этот дождь. Как бы ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, чтобы обнял ее приласкал, утешил.
Она подумала о Джеймсе. Джеймс. Джеймс. Джеймс. Всякий раз, когда ей становилось одиноко, она вспоминала Джеймса и ту ночь. Всякий раз, когда казалась себе старой, некрасивой, никому не нужной, она вспоминала Джеймса. И ту ночь. И всякий раз, когда хотела напомнить себе как хорошо может быть с мужчиной, она вспоминала Джеймса и ту ночь.
Бернадин закрыла глаза и унеслась мыслями назад, словно снова прижимаясь спиной к его груди, вспоминая запах его одеколона, жар его рук, его смех, каждое сказанное им слово. Подушка за спиной становилась его плечами, телом, губами. Она глубоко зарылась в нее и едва не произнесла его имя вслух, когда услышала тихий стук в дверь.
