Бернадин села, провела рукой по лицу, поморгала и сказала:
— Входи.
Вошла Оника, что-то пряча за спиной.
— Что у тебя там?
— Угадай, — радостно улыбаясь, сказала дочь. Волосы у нее торчали в разные стороны, как проволока, от чего личико казалось слишком маленьким.
— Даже не представляю, — улыбнулась в ответ Бернадин.
— Ну, мамочка, постарайся. Пожалуйста.
— Хорошо, хороша Газета?
— Не-а.
— Моя сумочка?
— Не-а.
— Картинка? Ты мне нарисовала?
— Не.
— А какого оно цвета?
Оника посмотрела в потолок.
— М-ммм… Белого и коричневого.
— Конфеты?
— Не, не угадала.
— Тогда сдаюсь. Скажи маме, что там у тебя. Ну, пожалуйста.
— Письма! — с триумфом сказала она вытягивая руки вперед. От резкого движения конверты разлетелись по всей комнате.
— Ой, я нечаянно, — смутилась Оника и принялась собирать их с пола. Потом отдала Бернадин. В основном это были счета. Отличить их было не трудно, и Бернадин решила что разберет позже. И письмо. На ее имя. Из „Риц-Карлтона". С чего бы это они стали ей писать? Бернадин поспешила вскрыть конверт. Внутри оказался другой. Письмо не из отеля. От Джеймса. Великая сила мысли, подумала Бернадин.
— Мама а „придурок" — плохое слово? — спросила Оника.
Милая Бернадин! Похоже, ты решила не писать и не звонить. Боюсь даже думать, что ты выбросила мою визитную карточку, а сам я не могу до тебя дозвониться — твоего номера нет в справочнике, а где работаешь, ты мне не говорила. (Карточку я, конечно, не выкинула но что мне было с ней делать? А свой номер мне пришлось сменить. Этот осел Герберт покоя мне не давал.)
— Придурок? Слово как слово.
Ждать я больше не мог, но ты не оставила адреса, а я не сразу сообразил написать на отель. Знаю, ты могла решить, что та ночь — так, нечто проходящее, но как я сказал перед отъездом, для меня она значила очень много. Очень.
— А Элизабет говорит, это плохое слово.
— Это не очень хорошее слово, но это не ругательство.
— А мне можно его говорить?
В августе я схоронил жену. И каким бы кощунством это не звучало, я рад, что она больше не страдает. Я продал дом и практически все, что в нем было. Ни к чему все эти воспоминания, а так много места мне тем более не нужно.
— Нет, тебе нельзя.
— Почему?
— Потому что это не очень хорошее слово.
Я хочу снова увидеть тебя, Бернадин. И не просто встретиться на одну ночь. Если родственные души действительно существуют, то ближе тебя у меня никого не было. Я пытался тебя забыть, поверь, очень старался. Но не смог. Одно это уже что-нибудь да значит. Я не люблю играть или начинать что-то без цели. Я играю всерьез, а не просто, чтобы поразвлечься. (Господи, он хочет со мной встретиться!)
— А что оно значит?
— Что „оно"?
— Слово „придурок"?
— Чудной.
Знаю, ты, наверное, думаешь, вот, мол, плачется, жалеет себя, и тут есть доля правды. Но я знаю, что полюбил тебя еще даже до того, как мы подошли к двери той комнаты в отеле. Я не прошу у тебя обещаний или обязательств. Единственное, о чем я прошу — не отталкивай меня, давай попробуем развить наши отношения (Развить? Мне нравится это слово. И „полюбил". Тоже хорошо звучит. Мамочки! Он и правда всерьез!)
— Мам, а почему „чудной" говорить можно, а „придурок" нельзя?
— Потому что я сказала — нельзя.
Я буду ждать твоего звонка. На всякий случай пишу снова мой номер. Надеюсь, у тебя и детей все в порядке, и что мы с ними как-нибудь встретимся. С любовью, Джеймс. P.S. Если что-нибудь нужно, сразу звони.
— Черт, — произнесла Бернадин и глубоко вздохнула.
— А ты сама только что сказала плохое слово, мама.
— Извини. Я нечаянно.
— Мам, а что ты читаешь?
— Письмо.
— От кого?
— От друга.
— А можно, я попробую почитать?
— Нет.
— Почему?
— Потому что это письмо мне, вот почему.
— Мам, а ты спала сейчас?
— Да.
— А зачем ты так улыбаешься?
— Не зачем, а почему.
— Почему ты так улыбаешься?
— Потому что мне хорошо.
— У тебя чудной вид.
— У тебя тоже, — сказала Бернадин и легонько дернула Онику за нос.
— А можно, я с тобой полежу? — спросила девочка.
— Я уже встаю, — сказала Бернадин.
Лежать больше не хотелось, но Бернадин все же похлопала рядом с собой по постели:
— Забирайся.
Оника залезла к матери под одеяло и так крепко прижалась, что книжка Бернадин соскользнула на пол.
— Боженька уже не плачет, — сказала Оника, глядя на алеющее солнце.
„С муссонами всегда так", — подумала Бернадин. Она поцеловала письмо, сложила и убрала в тумбочку рядом с кроватью. Глубоко вдохнула аромат дождя и взглянула на бирюзовое небо: в нем повисла двойная радуга. Бернадин обняла дочку и сказала:
— Не знаю, малыш, вряд ли это его слезы. Просто так Господь заботится о том, чтобы все, что он создал, росло.
* * *
Когда Оника заснула, Бернадин позвонила Саванне и прочитала ей письмо, до последней строчки.
— Замечательно! Я чуть не расплакалась, — сказала Саванна.
— Да, так вот. Неплохо, да?
— Ты ему позвонила?
— Нет еще. Я письмо-то только что получила.
— Ну, и чего ты ждешь? И попроси, чтобы он отправился к тебе факсом или, на худой конец, пневмопочтой.
— Не мели ерунды. Мне страшно, Саванна.
— Все стоящее в жизни немного пугает, Берни. Сама прекрасно знаешь. А что тебе терять? Это я от тебя чуть не каждый день слышу.
— Да но ведь была только одна ночь, Саванна понимаешь?
— И что? Я читала про людей, которые влюблялись с первого взгляда и некоторые счастливо прожили вместе тысячу лет. А что нам говорит интуиция?
— Не отказываться.
— Ну!
— Саванна! Я была замужем одиннадцать лет. Мне кажется, я совсем забыла что такое нормальная жизнь. Видела что произошла как только я развелась?
— Помешалась на самцах.
— Не совсем. Я хотела, скажем, разведать обстановку. Убедиться, что я еще ничего, в тираж не вышла.
— И?
— Убедилась. Но тут другое Джеймс мне действительно нравится. Вот что меня пугает. Я не собиралась ни в кого влюбляться так скоро. Я только-только оклемалась.
— Слушай, не все такие подонки, как Джон. Попадаются, знаешь, и хорошие так что не стоит подводить всех под одну черту. Мне последнее время хорошие не попадались, но похоже, тебе повезло.
— Знаю, — вздохнула Бернадин. — Я только не знаю, что той ночью было всерьез, а что сумасшествие. Ты же помнишь, я в тот день получила наконец-то развод. Я просто ошалела.
