«За измену и обман он должен быть подвергнут бичеванию», – так гласил приговор шейх-уль-ислама и его советников. Кровь текла со спины несчастного страдальца, куски кожи и мяса висели клочьями, и все еще сыпались удары на израненное окровавленное тело, так что палки окрашивались кровью. Бледное лицо софта было обращено к небу, словно он взывал о помощи и защите. Но казалось, вид обнаженного, окровавленного тела только возбуждал в палачах злобу и бешенство. При новых криках софта они схватили его длинную бороду и волосы на голове и связали их веревкой, которую и прикрепили к столбу и так крепко стянули ее, что чуть было не вырвали всю бороду несчастному, который не мог уже больше открывать рта. Крики его поневоле смолкли. Палачи снова принялись за дело, кровь фонтаном лилась из израненного тела жертвы.
Реция в ужасе закрыла глаза. Несчастный софт не шевелился более, не было слышно и его стонов. Голова, лишенная всякой поддержки, упала на сторону, как у мертвеца, и висела только на веревке, которой были связаны его волосы. Дервиши довершали казнь уже над мертвым. Софт Ибам отошел к праотцам. Когда его наконец отвязали от позорного столба, он в виде безжизненной, окровавленной массы рухнул на землю. Дервиши наклонились над ним и, убедившись в его смерти, дали знать шейху, что софт был подвергнут бичеванию, но не мог пережить его. Шейх же доложил баба-Мансуру и его советнику, что софт умер и вместе с ним смолкли и его смелые речи.
VIII. Лжепророчица
Перед домом софта Ибама, обвиненного в ереси, которого, как говорили в народе, взяли для того, чтобы привлечь к ответственности, ежедневно собиралась масса народа: одни желали видеть чудо, другие передавали друг другу свои мнения о восставшей из мертвых. Со всех частей города стекались к пророчице и спрашивали ее совета в разных делах. Собравшиеся перед домом люди рассказывали, что она слово в слово знает все суры[14] и часто ссылается на них в своих приговорах и советах. Часто она дает совершенно неясные, непонятные ответы, а иногда предсказывает удивительнейшие вещи.
Весть о воскресшей из мертвых девушке скоро разнеслась повсюду и дошла до ушей слуги принцессы. Грек остолбенел при этом известии, ему невольно пришел в голову призрак Черной Сирры. Вечером он выбрал свободное время, чтобы отправиться к дому возле большого минарета. Перед домом он застал большую толпу. По большей части это были старики, и притом из беднейших классов.
– Скажи-ка мне, – обратился Лаццаро к одному старому носильщику, который стоял в стороне с несколькими другими, – здесь ли находится чудо, восставшая из мертвых?
– Да, здесь, ты найдешь ее наверху. Ступай и подивись чуду.
– Кто она такая и как ее зовут?
– Этого я не знаю. Да и что нам в ее имени? Она пророчица, этого достаточно, – отвечал старик.
– Можно ли теперь ее видеть?
– Да, там, наверху, еще много народу. Когда она говорит, кажется, будто звучит голос с неба, – продолжал старик, снова обращаясь к своим знакомым.
Лаццаро вошел в дом. Там была страшная давка. Каждый хотел видеть чудо, многие желали обратиться с вопросами к пророчице. Большинство же было привлечено любопытством. Кое-как добрался он до лестницы. Там сверху до низу стеной стояла толпа. Никто не мог двинуться ни взад, ни вперед. Удивительно еще, как деревянная лестница могла выдержать такую тяжесть.
Лаццаро был всегда находчив в подобных обстоятельствах. Употребляя в дело свои локти, он именем светлейшей принцессы приказывал дать ему дорогу. Многие, следуя этому приказанию, посторонились перед ним, остальных же он бесцеремонно растолкал и таким образом благополучно пробрался через толпу наверх. В коридоре тоже было тесно, но все же не так, как на лестнице, и пройти здесь греку не стоило труда. Дверь комнаты, где помещалось чудо, была открыта, она, казалось, даже была снята, так что не только можно было беспрепятственно входить и выходить в нее, но даже со двора можно было видеть комнату.
Лаццаро пробрался к дверям. В комнате на ковре стояли на коленях десять или одиннадцать женщин и мужчин. По обе стороны пророчицы, но на некотором расстоянии от нее стояли две свечи, так что благодаря темному ковру, спускавшемуся позади нее с потолка и, по-видимому, делившему комнату на две части, да еще и без того царившему в покое мраку, нельзя было хорошо рассмотреть пророчицу. По обе стороны около свечей стояли слуги имама. Казалось, они наблюдали за порядком и, так сказать, были здесь сторожами. Они курили фимиам, и вся комната была пропитана этим запахом. Перед спускавшимся сверху ковром на чем-то высоком сидела или стояла чудо, или пророчица. Видна была только ее голова, все же остальное тело было закутано в плащ с богатым золотым шитьем. Он был очень широк и длинен: густыми складками облегал он всю ее фигуру и закрывал даже тот предмет, на котором она сидела или стояла. На голове у нее была надета зеленая косынка. Все лицо, за исключением глаз, было закрыто покрывалом. Таким образом, глядя на пророчицу, видели одни глаза: лицо, руки, шею, тело – все скрывала одежда.
В ту минуту, как Лаццаро подошел к двери и пристально посмотрел на таинственно укутанную пророчицу, как раз раздался ее голос. Время от времени она принималась говорить, после того как что-то шевелилось позади нее, что не могло ускользнуть от взоров внимательного наблюдателя. Голос ее был чрезвычайно благозвучен и производил неотразимое действие на всех тех, которые, стоя на коленях, с благоговением внимали ее речам.
– Зачем желать другого судьи, кроме Аллаха?[15] Он дал вам Коран для отличия добра от зла. А потому не принадлежите к числу тех, которые сомневаются в нем. Слово Аллаха совершенно по своей правде и беспристрастию. Слова его не может изменить никто. Ибо он всеведущий и всемогущий.
Пророчица снова смолкла, но казалось, что все еще слышался ее голос, словно серебристый звон колокольчика.
У ног ее Лаццаро увидел разные дары, которые оба ходжи время от времени откладывали в сторону. По голосу грек тотчас же узнал Сирру, в свою очередь и она не могла не видеть грека, но ни одно движение ее глаз не выдало этого. Так это ей удивлялись все, это к ней стекался народ, она теперь уже некоторым образом имела если не власть, то по крайней мере сильное влияние на толпу, и он чувствовал, что влияние ее должно было принять огромные размеры, если бы она продолжала обращать свои слова к той части народа, в которой легко было разжечь фанатизм. Значение ее могло сделаться громадным, это очень хорошо понимал хитрый грек.
