Саган был одет в рясу своего отца. Голова обнажена, а капюшон опущен на плечи. Длинные черные волосы он распустил; они падали на плечи тяжелыми, с проседью прядями, вьющимися на концах. Без доспехов Саган выглядел старше и худее. Мейгри заглянула в темные, холодные глаза, затем невольно перевела взгляд на запястье, зная, что может на нем увидеть, и отвела глаза в сторону. Вид свежего шрама расстроил ее. Значит, он до сих пор соблюдает религиозные обряды. Она полагала, что после революции он отказался от веры, как и от многого другого. Но, видно, прошлое все-таки упрямо вторгается в настоящее.
— Сюда, миледи.
Резким, командным жестом Саган пригласил ее пройти за ширму.
Затаив дыхание, Мейгри подчинилась. Ширма скрывала большое, пустое пространство. Мебель здесь отсутствовала, за исключением длинного металлического стола, покрытого черной материей, по углам которой были вышиты серебряные восьмиконечные звезды. Другой кусок черной материи прикрывал предметы, стоявшие в центре стола. Высокие, тонкие восковые свечи в серебряных канделябрах возвышались по концам стола. Приподняв черное покрывало, Саган дал возможность Мейгри увидеть остальные предметы.
— Все правильно, миледи? Все так, как вы помните?
Да, все было так, как она помнила. Она помнила их обряд посвящения. Их посвящали вдвоем, потому что они были мысленно связаны. Голос священника, отца Сагана, звучал над ней, наполняя рокотом комнату. Тогда он впервые нарушил обет молчания — епитимью за свой великий грех. И это был последний раз, когда слышали его голос.
«Двое должны пройти путями тьмы, прежде чем они достигнут света».
Мейгри прижала руки ко рту. Мысли Сагана она не могла прочесть; они были слишком хорошо защищены, и она надеялась, что ему тоже не удастся прочесть ее мысли. Да это сейчас и не важно; он несомненно все понял по выражению боли на ее лице.
— Миледи?
Его нетерпеливый голос донесся словно сквозь густую пелену тумана.
— Да, все правильно.
Она хотела добавить что-то еще, но туман был слишком плотным, не давал даже вздохнуть, лишал сил. Он клубился, ослеплял, душил, она все глубже и глубже погружалась в него, но тут Саган подошел к нeй, взял за руку и поддержал.
Его голос зазвучал прямо над ее ухом, она кожей чувствовала его теплое дыхание.
— Когда обряд кончится, надобность в вас отпадет. Но вы не будете знать, когда придет ваш конец, потому что я не хочу давать вам возможность помешать мне. Но можете быть уверены, очень скоро я приду за вами, миледи.
Мейгри встрепенулась; вспышка гнева и необходимость скрыть от него свои планы разогнали туман. Он это заметил и озадаченно посмотрел на нее.
— Вы намерены бороться со мной, да, миледи?
— Вы разочаровались бы во мне, если бы я сдалась, верно, милорд?
Снова обретя спокойствие и уверенность, она выскользнула из его рук, заметив при этом, как улыбка искривила его тонкие губы.
«Вы специально бросаете мне вызов! — мысленно сказала она. — И этим только больше подстегиваете меня! Вы можете убить меня сейчас, не колеблясь. Ведь вы так ненавидите меня. Но меня ли? Нет, скорее, то, о чем я вам напоминаю: ваше прошлое, наше прошлое. А главное — наше будущее. Светлое, прекрасное, полное обещаний. Настоящее — жестоко, темно и обагрено кровью. Избавившись от меня, вы избавитесь от всего страшного и неприятного вам, а с мальчиком вновь обретете молодость и надежду».
«Вы всегда были романтиком, миледи. Вам следовало бы прислушиваться к пророчествам. В будущем нас ничего хорошего не ждет — только темнота, предательство, смерть. Избавившись от вас, Мейгри, я избавлюсь от человека, обладающего силой и пониманием, необходимыми, чтобы остановить меня. Это же так просто».
«Просто? Тогда откуда эти сомнения, неуверенность? Я вижу вас насквозь, милорд, вижу, что ваша цель неясна. Что-то затуманивает ее, что-то темное…»
Саган резко отвернулся от нее. Цепь мыслей прервалась, повисла в пустоте. Подобное она ощущала и раньше. Так всегда происходило, когда они резко обрывали контакт. Если даже находились на большом расстоянии друг от друга, в этот момент у обоих возникало ощущение, будто холодный воздух врывается в пустой туннель сознания. Им приходилось на минуту сосредоточиться, собраться с душевными силами, чтобы заполнить эту пустоту.
С тех пор, как восстановилась их мысленная связь, ничего похожего еще не случалось. Значит, теперь связь опять стала крепкой вопреки их воле.
— Миледи? — спросил он, желая узнать, готова ли она.
— Милорд.
Как всегда, она была готова.
* * *
Электронные часы показывали, что до 23.00 осталось несколько минут. Дайен нервничал. Он сидел перед компьютером, глядя на шахматное поле, но ничего не видел. Игру он начал несколько дней назад, но дальше трех ходов дело не шло. Когда раздался стук в дверь — его он ждал с тех пор, как получил сообщение от Сагана, — Дайен даже не шевельнулся, нахмурил брови и продолжал смотреть в экран, словно, кроме гамбита, его ничто не интересовало.
Стук повторился. Открылась дверь. Центурионы Сагана не хотели запаздывать с доставкой своего поднадзорного.
— Пора.
Дайен узнал Маркуса. Он хотел поздороваться с ним, но выражение лица у солдата было суровым, не допускающим никакой фамильярности.
От волнения у юноши пересохло горло, ладони вспотели, вставая, он чуть не опрокинул стул. Глупо было, конечно, просидеть два часа, созерцая, строя догадки и пытаясь вспомнить, не говорил ли Платус об этом ритуале. Теперь он нервничал, чувствуя себя натянутой струной на старой арфе Платуса. Так и кажется, тронь его — и он порвется.
Маркус посмотрел на Дайена с любопытством. Последний и не догадывался, что центурионы тоже теряются в догадках, не понимая, чего хочет Командующий от юноши в столь поздний час. Теперь на корабле уже всем было известно, кто такой Дайен. Они знали, что он наследник трона, запятнанного кровью. Они знали, что его хотят видеть президент и Конгресс. Они знали или догадывались, что его могут казнить, несмотря на то, что юноша отрекся от прав, данных ему при рождении. Может быть, лорд Саган именно это хочет обсудить с Дайеном? «Обсуждать» что-либо с Командующим было делом далеко не приятным. Он мог заставить человека признать, что он и не человек вовсе. Многие из команды корабля даже заключили пари на приличные деньги, утверждая, что если юноша и выйдет живым от Командующего, то едва ли будет помнить, как его зовут, а уж тем более, что он король.
Поднимаясь в лифте Командующего, все хранили молчание. Тишину нарушало лишь гудение кондиционера да почти неслышный свист гидравлики. Центурионы проводили Дайена до золоченых дверей с эмблемой Феникса и, молча развернувшись, пошли обратно.
